В итоге Софи выдержала только полчаса показаний Оливии. Сидя в заднем ряду галереи среди американских студентов-юристов, которые перед этим побывали в другом зале, где слушалось дело террористов, Софи не могла видеть свидетельницу, но по газетам и теленовостям знала, что мисс Литтон высокая и стройная девушка. То есть копия Софи, но со светлыми волосами. Копия той Софи, какой она была пятнадцать лет назад.
Но она прекрасно слышала Оливию и чувствовала ее через прерывающийся голос – и через реакцию присяжных, которые сначала были заинтригованы, затем шокированы и наконец прониклись к ней сочувствием, когда она призналась в своей влюбленности. Софи внимательно смотрела на мужа, словно всеми забытого на скамье подсудимых: он ловил каждое слово Оливии и иногда что-то писал на листке, чтобы передать потом своему адвокату.
Когда Оливия подтвердила даты начала и окончания отношений, Софи вспомнила, как убеждала себя, что Джеймс просто задерживается на работе. Ей вдруг стало не хватать воздуха, и она поспешно протолкалась мимо длинноногих американских студенток в джинсах и больших белых кроссовках, одними губами повторяя извинения в ответ на недоуменные взгляды. Больше всего Софи хотелось, чтобы ее не заметили из зала. Ей удалось бесшумно приоткрыть тяжелую дубовую дверь и выскользнуть в коридор.
Забрав айфон, Софи на Ладгейт-Хилл остановила черное такси, и вот она дома, за надежными, крепкими стенами. Попытку присутствовать на разбирательстве инкогнито можно было считать удавшейся, но ее не оставляло чувство жгучего стыда. Она не знала, сможет ли появиться там еще раз. Сможет ли сидеть в зале и слушать все более откровенный рассказ, все более непристойные подробности? Ведь именно это ей предстоит? Тот факт, что ее мужа, ее любящего мужа, обожающего их детей и, в свою очередь, пользующегося почти всеобщим обожанием, обвиняют в чем-то позорном, непристойном, в том, о чем Софи не желала даже слышать, – в изнасиловании, прости господи, в худшем, по ее мнению, преступлении после убийства, – не укладывался у нее в голове, не сочетался с ее образом Джеймса.
Софи начала бросать одежду в дорожную сумку. Она понимала, что это нелепо, но рефлекс «бей или беги» пересилил. Она не могла оставаться здесь, в этой изящной комнате, выдержанной в мягких серых и белых тонах, с тонким постельным бельем из добротного, плотного египетского хлопка и кашемировыми пледами, с блестящими поверхностями для, как выражался Джеймс, ее притираний и снадобий, с коллекцией драгоценностей, доставшейся ей от бабки и сократившейся до минимума.
– Спальню давай оформим под номер в отеле, – попросил Софи в свое время Джеймс, чуть ли не единственный раз покусившись на ее епархию – домашний дизайн. – Чтобы возникало ощущение декаданса и желание пошалить. – И он запустил руку ей под блузку.
Теперь Софи не знала, номер какого отеля муж имел в виду и с кем он там «шалил». С сильно бьющимся сердцем, точно твердый молоточек выстукивал изнутри по ребрам, она вбежала в комнаты детей. Рывком выдвигая ящики, вываливала из них на пол джинсы, футболки, толстовки, трусы и носки, пижамы, пару книжек, любимые мягкие игрушки. В ванной Софи сгребла зубные щетки и туалетные принадлежности, калпол, бенилин, ибупрофен. В холле она забрала три пары резиновых сапог, ее туристические ботинки, шапки, перчатки, плащи, непромокаемые куртки. В кухне – детские бутылочки с водой, фрукты и «контрабанду», которая обычно выдавалась редко: чипсы, зерновые батончики, конфеты, оставшиеся с разных вечеринок, шоколадное печенье. Открыв холодильник, Софи после некоторого колебания откупорила бутылку белого вина и очень медленно сделала большой глоток.
В полчетвертого она уже стояла у школы, развернув машину в западном направлении. На шоссе вот-вот начнутся заторы – скоро час пик, и Софи хотелось проехать до пробок. Взглянув в зеркало, она обратила внимание, как горят у нее глаза. Оставалось надеяться, что Эмили примет это за приподнятое настроение, не догадавшись о ее волнении. Морщинки в уголках глаз, яснее проступившие от недостатка сна и слез, выдавали лишь страх и боль.
Финн вылетел из ворот первым и, расплывшись в улыбке, кинулся обнимать мамины ноги. Ее маленький комочек любви…
– А почему нас не Кристина забирает? – Эмили, постукивая рюкзаком по щиколоткам, оказалась более бдительной.
– Потому что забираю я, – улыбнулась Софи. – Пойдемте в машину.
– А где папа? Как прошел его день в суде?
Софи сделала вид, что не расслышала, ведя детей к внедорожнику сквозь группу своих прежних подруг. Эти мумии с кошачьими глазами сразу навострили уши при звуке звонкого голоска Эмили.
– Не здесь, дорогая, – пробормотала Софи, подавив желание резко одернуть дочь и чуть не бегом направляясь к машине. – А вот и наша машинка! – медовым голосом пропела она. – Ну-ка, залезайте!
