Но как устоять браку, если приходится выслушивать все детали связи на стороне? Если люди разбирают те отношения по косточкам, как стервятники падаль? Если сам твой брак попадает в фокус всеобщего внимания, если в нем выискивают недостатки и ставят его под сомнение? Если узнаешь, что другая женщина любила твоего мужа и, хуже того, верила, что и он любит ее, потому что он намекал на какие-то теплые чувства? Длившийся пять месяцев роман с сослуживицей, с которой его объединяло тесное сотрудничество и искреннее восхищение, – это не какой-то разовый секс. Такие отношения, если в них замешан Джеймс, не могут развиваться без чувства. Ее муж бывает циничным – Софи помнила, каким взглядом на фуршетах он обводил собравшихся в комнате, решая, кто ему нужен или интересен, и уклоняясь от бесполезного общения, – но он может быть и очень нежным.
Устоит ли ее брак, если Софи придется выслушать все это с начала до конца? Узнать, что она не единственная, с кем Джеймс занимался любовью – именно любовью, или что секс с любовницей, пусть даже грубый (именно так думала сейчас Софи), такой же, как был у него с ней? Что прослеживается явное сходство в том, как он целовал их, щипал им соски, играл с ними обеими, и что самая интимная сторона их брака вовсе не так уникальна, как Софи всегда казалось? Что их отношения, которые она всегда ставила на первое место, выше – сейчас ей было за это стыдно – даже своих детей, вовсе не такие особенные, как она когда-то верила?
Страх узнать все это заставил ее проявить упорство и настоять, чтобы ее оставили в покое. Страх – и неизбежное унижение, перспектива сгорать со стыда под пристальными критическими взглядами судьи, присяжных и специфической публики – студентов юридических факультетов, иностранных туристов, англичанами, приехавших в Лондон на денек и негаданно попавших на захватывающее действо в зале суда, с которым не сравнятся никакие телешоу.
Софи всегда везло – ее блестящей жизнью можно было любоваться, как полновесным, без раковин, золотом слитком. Второе имя у нее Миранда – «та, которой восхищаются», и Софи считала, что оно подходит ей как нельзя лучше. Но в последние полгода удача отвернулась от нее, и привычное восхищение сменилось почти злорадной жалостью. Жгучая зависть, достигшая апогея, когда Джеймса выбрали в парламент и он стал отвозить детей в школу раз в неделю, свернулась, как скисшее молоко, превратившись в фальшивое сочувствие и откровенную подозрительность. Вначале прекратились приглашения на чашку кофе, затем ее попросили покинуть школьный комитет из опасения, что значительные собранные суммы как-нибудь исчезнут. Мамаши, раньше наперебой напрашивавшиеся от имени своих детей в гости и зазывавшие к себе Эм и Финна, вдруг словно онемели. Это оскорбляло самолюбие, подтачивало мужество, задевало болезненнее, чем Софи готова была признаться. А что начнется в суде, как вынести такое унижение?
Однако в последний момент она не смогла остаться дома, поддавшись внезапному желанию услышать из первых уст, что все-таки произошло, и понять, что грозит ее мужу. Это желание походило на острую боль в груди, которую хочется выкашлять и выплюнуть, потому что невозможно терпеть. И Софи поступила совершенно нехарактерно для себя: натянула спортивные штаны и кроссовки, надвинула на брови шерстяную шапку и нацепила на нос очки в роговой оправе, которые Джеймс презирал (поэтому Софи пользовалась очками, лишь когда ездила на машине в Девон). В таком виде она поднялась на галерею и села в уголке.
Если на предварительное слушание она демонстративно шла через главный вход за руку с мужем, словно бросая вызов толпе фотографов, то сегодня тихо заняла очередь на галерею за двумя широкоплечими чернокожими парнями в бомберах, обсуждавшими предыдущий срок своего приятеля и строивших догадки, сколько ему могут дать на этот раз:
– Четыре как пить дать.
– Не, ты че, два!
Тот, что покрупнее, хрустел пальцами и покачивался с носка на пятку. Тестостерон и адреналин так и прыскали из него, а энергия казалась настолько заразительной, что Софи невольно посматривала в его сторону, хотя и всячески старалась казаться незаметной.
– Э-э, мобила!
Софи вздрогнула, когда парень показал пальцем на ее айфон. Но его бас звучал успокаивающе-сексуально, и взгляд был не дерзким, а серьезным.
– С мобилой в зал суда не пустят. Мобилы надо оставлять.
Софи, упустившей это из виду, стало стыдно. Чернокожий оказался настоящим рыцарем: как только она перестала делать вид, что подобных ему нужно опасаться, он сообщил, что через дом от здания суда, в бюро путешествий, берут телефоны на хранение за один фунт. Он там свой и оставил, с энтузиазмом добавил парень.
