– Если вы внимательно взглянете на левую часть синяка, – прежним деловитым тоном продолжала я, – то там можно заметить похожие на пунктир следы. Защита утверждает, что это обычное выцветание гематомы, но обвинение считает… – Здесь я на мгновение замолчала и едва заметно покачала головой. – Обвинение считает, что эти следы оставлены зубами.
Я ждала, когда жюри начнет охать, и оно меня не разочаровало. Несколько присяжных повернули головы к скамье подсудимых, а парень из Эссекса сверлил Джеймса Уайтхауса тяжелым взглядом темно-карих глаз.
– А где вы были, когда это случилось? – продолжала я, чтобы Оливия не теряла набранный темп.
– В лифте. Это тесная кабинка, обшитая деревом. В инструкции написано «Не больше шести человек», но это физически нереально. Я стояла спиной к стене, Джеймс встал передо мной, так что я оказалась зажата, как в ловушке. Я не могла бы из нее выскочить.
– Выскочить не могли, но вы же наверняка что-нибудь сделали?
– По-моему, я взвизгнула от шока и попыталась его оттолкнуть. Я сказала что-то вроде: «Мне больно». И еще: «Нет! Не здесь».
– Вы сказали – не здесь. Почему?
– Поцелуй в лифте – это одно. Это я нахожу волнующим. Но тут было совсем другое, слишком много – и слишком агрессивно. Джеймс, возможно, и хотел, чтобы укус получился страстным, но я опешила – мне было больно, раньше он так никогда не делал! И это было неуместно. Он вытащил мои груди из бюстгальтера и кусал их, когда надо было торопиться на заседание специальной комиссии! Этот лифт спускается из галереи для прессы в Нью-Пэлас-Ярд, где стоят машины министров. От него ведет короткий коридор к комнате специальной комиссии. В любую секунду кто угодно мог вызвать лифт и застать нас!
– Значит, будет справедливым сказать, что вы боялись быть обнаруженной?
– Да.
– И волновались, как бы не опоздать на совещание?
– Да, но не только. Я не знала, что Джеймс способен быть настолько напористым и бесцеремонным. Он будто не слышал меня и вел себя как одержимый.
– Вел себя как одержимый, – повторила я и сделала паузу. Репортеры сидели, уткнувшись в свои блокноты – заголовки и начало статей у них уже готовы. Судья что-то записывал черным «паркером». Дождавшись, когда замрут ручки, я продолжила: – Итак, что он сделал, когда вы сказали «Нет, не здесь» и попытались его оттолкнуть?
– Он проигнорировал мои слова и начал хватать меня за ягодицы и бедра. – Оливия замолчала.
Я чуть наклонила голову набок с самым сочувственным видом: ей придется откровенно рассказывать самые скабрезные подробности, но суд должен это услышать. Присяжные, почувствовав важность момента, подались вперед. Все понимали, что речь пойдет о самой сути, и то, что сейчас прозвучит, «моя ученая коллега» Анджела Риган будет с пеной у рта оспаривать и подвергать сомнению в ходе перекрестного допроса.
– Что же случилось потом?
– Он потянул мою юбку вверх, задрав ее до самой талии, и сунул руку мне между ног.
– Могу ли я просить вас быть точнее? Вы говорите, он сунул вам руку между ног…
– К моей вагине.
Я посчитала про себя до трех.
– Он сунул руку к вашей вагине. – Мой голос зазвучал мягче, тише, став нежным, как кашемир. Я сделала паузу, чтобы слова свидетельницы произвели нужный эффект на аудиторию. – Что произошло вслед за этим?
– Он взялся за мои колготки и трусы и… рванул их вниз. Помню, я услышала, как поехали колготки и рвется эластичная резинка на трусах…
– Позвольте, я вас здесь прерву: у нас есть фотография этих трусов, включенных в перечень вещественных доказательств. Взгляните, пожалуйста, на снимок Б в ваших папках, – обратилась я к присяжным. – Там хорошо видно разорванную резинку трусов.
Замелькали страницы. На фотографии – облачко черного кружева. Белье для любовника. Ажурная резинка и шов вверху разошлись, будто трусы стягивали в спешке. Эта улика не является неопровержимым доказательством: защита будет утверждать, что трусы были повреждены ранее, но во мне рождается горячее сочувствие к Оливии, которой и в страшном сне не снилось, что ее нижнее белье будут так внимательно рассматривать и даже распечатают в увеличенном масштабе. Она густо залилась румянцем. Но я продолжила, потому что дальше факты будут только жестче, а пережитое ею – хуже.
– Значит, он сдернул вниз ваши колготки и трусы, и что случилось потом?
– Он сунул пальцы – по-моему, указательный и средний – в… меня.
– А потом?
Оливия была в ярости от моей настойчивости и бесцеремонности.
– Я боролась, старалась его оттолкнуть, просила меня отпустить, но я была прижата к стене кабинки, Джеймс навалился всей массой и просто не слушал меня…
– Значит, он сунул в вас два пальца, – выждав паузу, заговорила я, обращаясь только к Оливии. Я понизила голос, чтобы показать, что понимаю, насколько непростым будет дальнейший рассказ. – Что же было дальше?
– Я увидела, что его ширинка расстегнута, а трусы спущены, и… ну я увидела, что оттуда торчит его пенис.
– Именно торчит? То есть у подсудимого уже была эрекция?
Было очевидно, что Оливии безумно стыдно говорить об этом. Я чуть наклонила голову и осталась бесстрастной.
