В этом году Джеймс пил в меру – берег спортивную форму. Нельзя выступать в лодочных гонках за Оксфорд, быть загребным в команде тяжеловесов и надираться спиртным, прогуливая тренировки из-за тяжелого похмелья. Вот почему имело смысл на сегодня закончить и распорядиться оставшимся «Болленже» с выдумкой. Ни к чему оставлять его другим, хотя другие вряд ли скоро появятся в «Петухе»: сегодня «либертены» повеселились на славу. Под подошвой скрипнуло стекло. Джеймс оглядел стол, усыпанный осколками бокалов. Люстры разбиты вдребезги, стеклянная крошка искрится в одинокой корзинке для хлеба и на кружка́х сливочного масла. Тарелки, лоснившиеся от утиного жира, официанты успели утащить, но ни одного целого блюда не осталось. Помнится, Том стоял на стуле, а Кассиус на столе, скрипевшем под его немалым весом, и с размаху швыряли фарфоровую посуду о столешницу и об пол, как какие-нибудь греческие туристы. Джексон и работники ресторана, включая двух молоденьких официанток, глядевших на происходящее расширенными глазами, не убирали фарфоровые черепки и острое мелкое стекло. Джеймсу подумалось, что в этом есть логика: надо же «либертенам» увидеть истинные масштабы своего веселья! Сейчас зал представлял собой плачевное зрелище, но пока колотили посуду, грохот стоял восхитительный.
В животе заурчало. Зря он пил бургундское после шампанского, утки и тихоокеанской камбалы. Господи, как погано! Физическая тошнота смешивалась с чем-то напоминающим отвращение или даже ненависть к себе. Ничего, организм справится с последствиями ночи возлияний и излишеств. Джеймс гордился рельефностью своих мускулов: такие кубики на животе заставят сдаться любую, которую он захочет поиметь. Он тайком сунул руку под жилет проверить, на месте ли его «рельефы».
– Э-э, так не пойдет! – Том, выпивший больше обычного и совсем потерявший голову, зигзагами шел к нему, натыкаясь на мебель. Широкое приятное лицо его побагровело. Сейчас никто бы не поверил, что этот молодой человек с лоснящейся кожей и пижонской стрижкой блестяще умен. Он шел на диплом с отличием сразу по двум специальностям, потому что обладал важнейший качеством – верно определять объем работы, необходимый для высшего балла. Летом на втором курсе Джеймс ходил с Томом на консультации к тьютору. Сам он занимался почти исключительно греблей, ставками на скачках и, до Софи, совращением бессчетного числа девиц, поэтому сильно зависел от Тома и удивлялся, как ловко его друг всех разводит. Они редко появлялись в дискуссионном клубе – там были одни старые вековухи, сбитые летчики, которые никогда не летали, по выражению Тома, но Джеймс не сомневался, что после Оксфорда его приятель, устроившись в исследовательский отдел партии консерваторов, сделает головокружительную политическую карьеру.
И меньше всего в это верилось сейчас.
– Так совсем не годится! – Том с неистовой радостью хлопнул ладонью по столу и хрюкнул. Он вынюхал несколько дорожек кокаина, чем объяснялась его непривычная говорливость. – Пусть несут нам еще шампусика, да, Джейсон? – Он сжал метрдотеля в медвежьих объятиях. – Шампуня! Шампуньчика! «Болли»! Подать нам еще «Болли», и немедленно!
В знак согласия раздался дружный ослиный рев Джорджа, Николаса и Достопочтенного Алека, а также буйный вопль с другого конца, где на полу дремал Хэл – темно-синий фрак припорошен битым стеклом, рубашка выбилась из-за ремня, обнажив бледный выпуклый живот. В паху четко выделялось темное пятно. Хэл утробно, смачно рыгнул.
– Только не будем его пить, – предупредил Джеймс. – Давайте его выльем!
Том расплылся в понимающей улыбке.
– Давай! Джексон, тащите сюда всё «Болли». Болли-олли-олли! Мы его выпьем и отольем вам на стены!
Метрдотель умоляюще воздел руки.
– Да вы чего там? Ты съехал, чувак? – запротестовал Том, когда Николас заревел от смеха, а Джордж расстегнул ширинку, восприняв слова Тома буквально. – Мы не на самом деле отольем, а просто выльем его! – И они, подталкивая, подвели метрдотеля к холодильнику с шампанским и смотрели, как он вынимает оставшиеся десять бутылок вдобавок к двадцати уже выпитым.
– Давай, ты! – задиристо кричал Джордж, затолкав пенис в штаны и кое-как застегнув молнию. – Откупоривай, кому говорят! Господи, да чего ты копаешься? Вот еще копун нашелся…
– …И выливай его к чертовой матери! – взревел Том, дрожащими руками откручивая проволоку. Хлопнула пробка, он перевернул бутылку над кухонной раковиной, и пена зашипела на нержавеющей стали. Одна из официанток сочла за лучшее потихоньку уйти, но та, что постарше – темноволосая, красивая, но банальной красотой, – осталась рядом с начальником, подавая ему бутыль за бутылью. На ее лице застыло неодобрение. Узколобая мелочная дура… Ну и черт с ней. Ей-то не светит так повеселиться.
