– Да, уже была, – ответила она изменившимся голосом.
– Что случилось дальше?
– Ну, он приподнял меня – спиной по стене – и вставил в меня пенис, – выговорила Оливия. Голос ее треснул от муки и, пожалуй, облегчения: худшее уже сказано. – Вошел в меня, хотя я говорила, что не хочу.
– В тот момент вы это говорили?
– Я сказала что-то вроде: «Не здесь, нас же могут увидеть!»
– Простите, я хочу уточнить для всех: вы ясно дали понять, что не хотите этого? Вы сказали: «Не здесь»?
– Да! – решительно подтвердила Оливия.
– А что на это сказал подсудимый?
– Он сказал… – И тут ее голос сел. Ей трудно было говорить, настолько болезненным было это признание. – Он сказал… Он прошептал… – Последовала пауза, а затем у Оливии вырвался крик, хотя я ожидала шепота: – Он сказал: «Нечего было передо мной бедрами вертеть!»
Эта фраза будто хлестнула аудиторию, булыжником упала в гробовое молчание.
– А потом?
– Потом он продолжил то, что начал.
– Значит, он прошептал «Нечего было передо мной бедрами вертеть» и продолжал то, что начал, – повторила я скорее печально, чем гневно, и замолчала. Пусть присяжные послушают ее безудержные рыдания, наполнившие зал без окон, взлетевшие к потолку и отрикошетившие от дубовых скамей с темно-зелеными кожаными сиденьями.
Судья, опустив взгляд, ждал, пока Оливия успокоится. Присяжные отложили ручки и выпрямились. Женщина постарше с короткими седыми волосами и широким открытым лицом явно сдерживала слезы; самая молодая из присяжных – субтильная брюнетка, которую я про себя называла студенткой, наблюдала за Оливией, и ее лицо стало еще красивее. Они ждали и своим молчанием давали Оливии понять, что она может не торопиться.
Свидетельница сейчас не сможет отвечать спокойно, но это неважно. Ее слезы и наше понимающее молчание красноречивее любых показаний.
Судья Лакхёрст перевел взгляд на меня. Анджела тоже уставилась на меня поверх очков, когда всхлипывания Оливии усилились, перейдя в некрасивые клокочущие рыдания, не обещавшие скоро прекратиться, хотя она то и дело вытирала глаза.
– Может быть, нам стоит сделать перерыв? – тактично предложил судья. – Прошу присяжных быть на местах через двадцать минут, в одиннадцать часов, – доброжелательно обратился он к жюри.
Секретарь судьи Никита встала, когда Лакхёрст поднялся, чтобы выйти из зала.
– Тишина. Всем встать, суд удаляется на перерыв.
Меня трясло, когда я вошла в бар «Месс», чтобы перевести дух и собраться с силами. Оливия держалась хорошо, на лучшее я и надеяться не могла, хотя уже сейчас было понятно, на что Анджела будет давить при перекрестном допросе. Синяк – проявление страсти, а не жестокости. «Нечего было передо мной бедрами вертеть»: а правильно ли Оливия запомнила эти слова? Может, подсудимый просто назвал ее вертихвосткой, а это уже может сойти за грубую лесть? Ее слова «Не здесь, нас же могут увидеть» вместо изначально значившегося в показаниях выразительного, бескомпромиссного «нет».
Адвокат-солиситор от обвинения Дженни Грин вышла из зала суда удовлетворенная. Кажется, Оливия понравилась его светлости судье, хотя решать, конечно, не ему. Мне бы воспрянуть духом, вздохнув с облегчением, но адреналиновое возбуждение покидает меня вместе с последними силами. Неизбежная усталость после хорошего спектакля? Не только. Есть и еще кое-что. Подспудный гнев, за счет которого я выдерживаю такие процессы, отступает, и печаль захватывает меня, как упрямый бык, которого не пересилить.
Обмякнув на стуле, я отпиваю из бутылки воду, теплую и безвкусную. Кутикулы, как я только теперь заметила, у меня обкусаны. Необходимо физически собраться, прийти в нормальную форму. Я не могу позволить себе ошибиться. Минута на рефлексии, а затем настраиваемся на продолжение. Закрыв глаза, я барахтаюсь в дурманящей черноте, отключившись от суеты вокруг – в баре полно других адвокатов, – и ищу свою внутреннюю силу, тот стальной осколок, который, как заявил однажды мой бывший муж Алистер, у меня вместо сердца. Как же плохо он меня знал… Как мало знает меня Эли… Думая об Оливии в лифте, я прогоняю воспоминания о кое-ком еще.
– Задумалась о чем-то, Кейт? – Анджела – серые глаза двумя дулами смотрят с пухлого лица – бодро отодвинула бумажный стаканчик с недопитым остывшим кофе и бросила на стол тяжелую стопку бумаг.
В баре шумно: в других залах тоже разбираются дела, и выбравшиеся на перерыв адвокаты смотрят в свои ноутбуки, анализируют судебные протоколы или вспоминают фильм ужасов, которым обернулась защита того или иного подсудимого:
– …К тому моменту он выпил четырнадцать кружек светлого и бутылку водки!
– …А он оказался импотентом – как, впрочем, и его защита…
Я чувствую на себе взгляд Анджелы. Ее присутствие – бумаги, ноутбук, огромная сумка, брошенная напротив меня, – давит почти физически.
