Анджела Риган, пятидесяти с лишним лет, из семьи рабочего из Северной Ирландии, – гениальный выбор. Если Джеймс Уайтхаус в детстве играл в мяч и повторял молитвы на латыни, мисс Риган, познав специфику района Ардойн в раздираемом конфликтами Белфасте, быстро смекнула, как оттуда вырваться.
Она улыбнулась Оливии, скрестив неожиданно маленькие для такой великанши руки под грудью. Улыбка была бодрой, но выражение ее глаз не изменилось: в чем-чем, но в лицемерии Анджелу не упрекнешь. Когда она приступила к разбору основных показаний, всякое тепло улетучилось из нее быстрее, чем изморозь с оконного стекла.
Оливия смотрит прямо перед собой, будто решив не поддаваться нажиму этой отнюдь не добродушно настроенной женщины. Она высоко держит голову, а руки сложила перед собой на свидетельской кафедре. Поймав мой взгляд, Оливия улыбается дрожащими губами.
– Мисс Литтон. Я постараюсь вас не задерживать, но некоторые вопросы нам нужно прояснить, – гладенько начинает Анджела. Ее тон призван внушать ложное ощущение безопасности, но Оливия настороже и прекрасно знает, что адвокат подсудимого готовит ей ловушку. – Мы услышали, что вы состояли в интимных отношениях с мистером Уайтхаусом. Это правда?
– Да.
– Как долго длились ваши отношения?
– С середины мая до шестого октября, когда он со мной порвал. Стало быть, чуть меньше пяти месяцев.
– И, насколько я помню, вы нам сказали, что, когда вы «столкнулись» с ним в лифте, вы его «все еще любили»?
– Да.
– А в какой момент вы в него влюбились?
– Мне кажется, сразу. Он так действует на людей. Он очень харизматичен. Вы… я… я потеряла голову.
– Но на момент свидания, о котором здесь идет речь, вы уже расстались, правильно?
– Да, – кивает Оливия.
– И что вы в связи с этим чувствовали?
– Что я в связи с этим чувствовала? – Оливию явно озадачил вопрос с таким очевидным ответом. – Ну… я страдала.
– Отчего же?
– Потому что я его любила и не ожидала такого конца. Во время партийной конференции мы провели ночь вместе, и вдруг через два дня, по возвращении в Лондон, он предлагает расстаться… – В ее ответе прорвались недоверие и боль. Оливия опустила глаза, спохватившись, что выложила слишком много путаных эмоций, отступив от рационального, цензурированного сценария.
– Вернемся к свиданию, о котором здесь идет речь. Вы в тот день все еще… страдали? Ведь прошла всего неделя.
– Я была расстроена, но твердо решила вести себя профессионально. Я сделала все, чтобы это не отразилось на моей работе и наши с Джеймсом коллеги ни о чем не узнали. Этого нам обоим хотелось меньше всего.
– Но вы по-прежнему испытывали сильные чувства? Вы сказали нам, что все еще любили мистера Уайтхауса?
– Да, конечно, я была подавлена и расстроена.
– Злились на него, да?
– Нет. – Ответ последовал слишком быстро, чтобы показаться убедительным. Односложное «нет» бывает очень выразительным – должно быть, в Оливии вспыхнул все еще тлеющий гнев.
– Неужели? Мужчина, которого вы любили, ни с того ни с сего с вами рвет, но при этом требует от вас профессионального отношения к обязанностям! Некоторая злость была бы вполне простительна.
– Я на него не злилась.
– Ну-ну. – Анджела недоверчиво махнула рукой. – Вернемся к интересующему нас дню. Вы сказали, что находились в коридоре перед залом комиссии, а мистер Уайтхаус был очень озабочен критической статьей в «Таймс», обвинявшей его в надменности?
– Да.
– И вы ответили ему… ага, вот эта фраза… «Надменность бывает неотразимо привлекательна». Что вы имели в виду?
– То, что я сказала. Что надменность может быть привлекательным качеством.
– Вы имели в виду, что находите мистера Уайтхауса неотразимо привлекательным?
– Наверное, да.
– Наверное?
Пауза, и затем:
– Да.
– А потом, как вы сказали, он открыл дверь из коридора на лестницу, вызвал лифт, нажал кнопку открывания дверей и пропустил вас в лифт первой? И вы вошли?
– Не помню.
– Как не помните? – насмешливо-недоверчиво переспросила Анджела, бросила взгляд на присяжных, подчеркивая очевидную ненадежность свидетельницы, и снова обратилась к Оливии: – Если мы обратимся к вашим показаниям, которые у меня тут есть, вы четко заявили: «Он вызвал лифт, и я вошла первой, а он следом».
– Тогда, видимо, так и было, – сказала Оливия.
– Значит, вы сказали мистеру Уайтхаусу, что находите его «неотразимо привлекательным», и вошли в лифт, дверцу которого он для вас открыл?
– Это была не моя идея. Дверь была открыта, и он просто пропустил меня вперед.
– Но вы не противились?
– Нет.
– И не спросили, зачем он это делает?
– Нет.
– Вам следовало находиться возле комнаты комиссии и быть на совещании меньше чем через четверть часа, однако вы не спросили, зачем мистер Уайтхаус это делает, и, не противясь, вошли в лифт?
После паузы Оливия нехотя ответила:
– Да.
Анджела свела брови, наморщив лоб, затем опустила глаза в свои записи, будто ища там правдоподобное объяснение. Она заговорила тише, и ее слова сочились недоверием и откровенным презрением:
– Как вам показалось,
– Не знаю.
