– Да перестаньте. Вы же такая умная женщина. Вы говорите мужчине, с которым у вас была интрижка, что находите его неотразимо привлекательным, затем он вызывает лифт, и вы заходите первой, не задавая вопросов. – Пауза. – Он искал уединения с вами, не правда ли?
– Не знаю… Наверное, – согласилась Оливия.
– Наверное? Вам не было нужды входить в лифт вместе – совещание, на котором вы должны были присутствовать, проходило в комнате на том же этаже, верно?
– Да.
– А ваши офисы в другом здании?
– Да.
– По-моему, тот лифт ходит только до Нью-Пэлас-Ярд, откуда направо можно выйти к Порткаллис-Хаус, а налево – к Центральному лобби. Ни то ни другое не имело никакого отношения к вашему совещанию, не правда ли? К тому помещению, где вы должны были находиться?
– Да, все верно.
– Так о чем же вы думали, заходя в лифт?
Последовала долгая пауза – Анджела смотрела, как Оливия мучительно ищет благовидное объяснение. Адвокатесса напоминала кошку, играющую с мышью: на миг она отпускала свою жертву, подбрасывая в воздух, а потом снова запускала в нее когти.
Выпад был ядовитым, этого не отнять.
– Он повел вас туда, чтобы уединиться?
Последовало болезненное молчание – долгое и напряженное, – и шепот Оливии:
– Да.
– Итак, он пропускает вас в лифт, и там, в кабинке, вы целуетесь?
– Да.
– Полагаю, это был страстный поцелуй?
– Да.
– Французский поцелуй, с языком?
– Да.
– «Он начал трогать мое тело», – сказали вы. Значит, вы вошли в лифт с мужчиной, которому признались, что все еще любите его и находите «неотразимо привлекательным», и начали страстно целоваться?
– Да.
– Он взял вас за ягодицы?
– Да.
– И расстегнул блузку?
– Он ее рванул.
– Рывок предполагает некоторую силу. На блузке оторвались пуговицы?
– Нет.
– А повреждения ткани нашли?
– Нет.
– Значит, точнее будет сказать, что в порыве страсти он ее распахнул?
Лицо Оливии исказилось от усилий сохранить спокойствие при виде такого недоверия. Она пошла на компромисс:
– Он ее распахнул против моей воли.
– Понятно. – Анджела сделала короткую паузу, чтобы пропитать зал своим скепсисом. – Значит, он насильно распахнул вашу блузку и оставил вам то, что можно назвать любовным укусом, над левым соском?
– Он оставил мне синяк, мне было больно!
– Я хочу сразу сделать оговорку, что по своей природе такие укусы являются болезненными, и многие считают их проявлением страсти. – Анджела взглянула на присяжных, точно говоря: «А с кем не бывало?» – Но только в этот момент вы говорите… – Здесь адвокатесса снова посмотрела в свои записи, затягивая напряжение, готовясь перейти от возвышенного к вульгарному: – И лишь когда он страстно целовал ваши груди, вы сказали: «Нет! Не здесь», правильно?
Пауза и вновь неохотное:
– Да.
– Хочу уточнить еще раз: вы не сказали: «Нет, не делай этого, я так не хочу», – вы даже не сказали решительного «нет». Вы произнесли – когда мистер Уайтхаус уже расстегнул вашу блузку, насильно или нет, – вот только тут вы произнесли: «Нет, не здесь».
– Да… Я боялась, что нас кто-нибудь увидит.
– Вы боялись, что вас увидят?
– Это вышло бы крайне неловко.
– И это все, что вас беспокоило, – что вас увидят? А не то, что делал мужчина, которого вы все еще любите, с кем у вас была половая связь, с кем вы по доброй воле вошли в лифт? Когда он распахнул вашу блузку и взял за ягодицы, вас больше всего беспокоило, как бы вас не застали?
– Он шокировал меня своим укусом… Но – да, в ту минуту я думала в первую очередь об этом.
Пауза. Анджела посмотрела в свои записи и покачала головой, будто не веря услышанному. Она медленно и раздельно повторила:
– Вы уверены, что сказали именно так?
– Да.
– Что в тот момент вы сказали «Нет, не здесь»?
– Да.
Повисла очень долгая пауза. Анджела шелестела бумагами, не поднимая взгляда, будто успокаиваясь. Оливия растерялась от этой неожиданной передышки, почувствовав: сейчас что-то произойдет.
– Это был не первый ваш секс с мистером Уайтхаусом в стенах палаты общин?
Репортеры, азартно строчившие на скамье для прессы, внимательно слушали. Ручки летали в блокнотах. Только Джим Стивенс сидел, как всегда, расслабленно, откинувшись на спинку скамьи, но я знала: сейчас записываются все убийственные, изобличающие слова.
Краска бросилась в лицо Оливии. Ее взгляд метнулся ко мне, но я ничем не могла ей помочь и опустила глаза. Во время продолжительной юридической «торговли» в первый день Анджела подала заявление – пункт 41 – о разрешении упоминать историю развития отношений Уайтхауса и Литтон, аргументировав это двумя прецедентами, идентичными нашему делу. Я согласилась, чтобы в случае обвинительного приговора Джеймс Уайтхаус не смог воспользоваться исключением этих фактов из разбирательства как основанием для подачи апелляции.
– Я не понимаю, о чем вы говорите. – Голос Оливии прозвучал на полтона выше.
– А мне кажется, понимаете. Могу ли я попросить вас мысленно перенестись в ночь двадцать девятого сентября две тысячи шестнадцатого года – это за две недели до тех событий, которые мы здесь разбираем. Вы встречались с мистером Уайтхаусом в его офисе в начале десятого вечера, верно?
– Да, – робко ответила Оливия.
