И тут вмешалась мисс Вудкрофт:
– Ваша честь, моя ученая коллега задает свидетелю наводящие вопросы.
Судья поднял руку и опустил ее, словно отмахиваясь от разыгравшегося щенка, на которого у него нет времени. Анджела улыбнулась – это слышалось в ее грудных протяжных гласных и подчеркнутой снисходительности – и продолжала.
Но Софи отвлеклась, услышав голос мисс Вудкрофт, мелодичный и глубокий, изысканный, как дорогой кларет, который хочется пить не торопясь. Интонации и тембр этого голоса говорили о привилегированном положении, остром уме и блестящем образовании. Но отчего эта женщина чем-то неуловимым – возможно, характерным напором – напоминает Софи девушку, о которой она не вспоминала больше двадцати лет?
Должно быть, дело в лихорадочной и небрежной манере писать левой рукой, будто неординарные мысли торопятся попасть на бумагу. Так писала Холли – но ведь многие люди так пишут, особенно настырные барристеры, для которых любая брешь в показаниях означает возможность не оставить от версии противной стороны камня на камне. Софи так и видела, как под париком пухнет мозг этой адвокатши, как она ищет способы запутать Джеймса на перекрестном допросе. Но пока муж не допустил ни одного промаха. Даже скептически настроенные присяжные, пожилая женщина и молодая мусульманка, смотрели на него уже не так враждебно, а банально-красивая женщина помоложе – черные дуги бровей, искусственный загар – положительно поддалась его обаянию и смотрела Джеймсу в рот – по крайней мере, пока речь шла лишь о супружеской неверности, этакой запутанной современной лавстори. Пока не было никаких упоминаний о синяках и порванных трусах, никаких предположений, что Джеймс мог сказать «Нечего было передо мной бедрами вертеть». Это надо прекратить, зачем же повторять эти ужасные слова?
Усевшись поудобнее, Софи велела себе успокоиться и забыть о Холли. Надо слушать, надо испить эту чашу. Она снова прислушалась к словам своего неверного супруга. Она уже начала презирать себя за то, что любит такого человека, и чувствовала, что ее любовь к мужу немного поостыла.
Джеймс продолжал говорить, но Софи то и дело непроизвольно отвлекалась – слова скатывались по ней, не впитываясь, будто по тугому свитку пергамента. Близился главный пункт обвинения – инцидент в лифте, и Софи берегла силы, чтобы выслушать версию мужа, изложенную под присягой. Вот когда ей понадобится внимание.
Снова вмешалась мисс Вудкрофт. Еще одно замечание о нарушении правовой нормы – и очередной усталый взмах судьи. И с чего Софи вспомнилась Холли? У этой ручки как палочки, ни намека на грудь, тонкие плечики. Прямо не женщина, а пичужка какая-то. Может, невротичка? Такая не нанесет разящий удар по ее мужу, справившись с неотразимым обаянием Джеймса, который с виду по-прежнему спокоен, только очень серьезен. И лишь Софи, замечавшая каждую мелочь, вроде напряженного подбородка мужа, понимала, что нервы его натянуты до предела. Голос Джеймса вернул ее в настоящее – глубокий, убедительный баритон, который, кажется, вот-вот дрогнет от смеха, но вместо этого начинает звучать еще увереннее и авторитетнее. Его тон сменился на сумрачный, в нем зазвучали интонации политика, принимающего на себя ответственность за ошибку, но тщательно следящего, чтобы не сказать лишнего, не проговориться о своей причастности.
– Я бы хотела вернуться к тому, что случилось в коридоре у комнаты для совещаний утром тринадцатого октября, – начала Анджела Риган, улыбнувшись подсудимому.
– Ах да! – сказал муж Софи. – После того, как мисс Литтон вызвала лифт?
Позже Софи и сама удивлялась, как высидела все это время, вытянув шею, чтобы лучше видеть зал, и стараясь угадать мысли присяжных, двенадцати совершенно разных людей, которым предстояло решать судьбу ее мужа. Она не понимала, как ей удалось выдержать любопытные взгляды сидевших на галерее, которые, узнав ее, многозначительно переглядывались. Софи украдкой косилась на них, испытывая стыд – злой и жгучий. Подумать только, когда-то она любила быть в центре внимания – в юности, в Оксфорде… Здесь взгляды были иными: всезнающими, осуждающими, откровенно растерянными, любопытными: «Это его жена. Надо же, замужем за насильником! Так он сделал это или нет, в конце концов?»
Софи старалась сохранять невозмутимость, и ей это почти удалось: Джеймс изложил совсем другую версию, отличную от той, о которой писали в газетах, дал событиям свою оценку, которой Софи очень хотелось поверить. По его словам, женщина, не сумевшая сохранить собственный брак, вызвала лифт, сказала чужому мужу, что он «убийственно неотразим», и вошла в кабинку, увлекая его за собой, а Джеймс, занятый мыслями о статье в «Таймс» и благодарный за возможность поговорить в приватной обстановке, наивно, не подумав, шагнул следом.
