– Я понимаю, это покажется нелепым, – иронизировал он над собой с улыбкой, очень хорошо известной Софи и безотказно действовавшей на мамаш возле школы, учительниц и избирателей, – но мне хотелось с ней поговорить. Она всегда была хорошей референткой. Наперсницей, что ли. Видимо, я усомнился в себе – помню, я спрашивал себя, действительно ли моя манера может быть истолкована как надменность, и подумал: уж Оливия-то сможет ответить мне честно.
– Но разговора между вами не было? – поторопила Анджела.
– Нет, мы не говорили. – Джеймс покачал головой, словно затрудняясь объяснять, как оказался в такой ситуации. – Она потянулась ко мне с поцелуем, и я почувствовал, что отвечаю на него. Это был момент помрачения и слабости. – Он помолчал и добавил дрогнувшим голосом, полным искреннего раскаяния: – О котором я, разумеется, глубоко сожалею.
Подталкиваемый адвокатшей, Джеймс изложил свою версию поцелуя, хватания за ягодицы и расстегивания блузки.
– Блузку я на ней не рвал, – уточнил он и оглядел зал, будто сама идея казалась ему абсурдной. – Насколько я помню, мисс Литтон сама помогла мне ее расстегнуть. Мне не свойственна жестокость, я не из тех людей, которые рвут на женщинах одежду. Это не мой стиль.
Он умен, подумала Софи, не сказал прямо, что такому мужчине, как он, нет нужды срывать одежду с женщин, что Оливия сама прыгнула на него.
– А как быть с затяжками на колготках? – не дала ему уйти в сторону адвокат Риган. – Колготки тонкие, пятнадцать ден, на таких легко остаются затяжки.
– Должно быть, это вышло, когда она их стягивала, а я помогал. – Джеймс замолчал почти что с покаянным видом. – Боюсь, в порыве страсти события приняли бурный оборот, – сказал он.
– А трусы с надорванным эластичным поясом? Вы можете сказать, когда они были порваны?
– Нет. Может, когда она их натягивала. Не помню, чтобы я слышал, как они рвутся, но, как я уже сказал, события приняли бурный оборот. Насколько мне помнится, трусики спустила сама мисс Литтон.
Софи подавила рвотный спазм – все представилось ей слишком ясно. Она бывала в лифте палаты общин: тесная скрипучая каморка, где невозможно не задеть локтями о дубовые стенки. Поцеловавшись, любовники не могли не прильнуть друг к другу – пространство побуждало к крепким объятиям. Оливия помогала ему расстегнуть ей пуговицы, может, даже сама все их расстегнула, спустила колготки, сдернула трусы. И Джеймс, неистовый, обезумевший, пусть сначала и пытался сохранить лицо, но потом потерял голову и был втянут в это действо.
Но в то же время Софи похолодела от сознания, что муж говорит неправду. Для этого не было никаких особенных причин – лишь еле ощутимая дрожь, ощущение, что рассказ отклоняется куда-то в сторону, что настоящая правда здесь не прозвучала. Джеймс сказал, что никогда не срывал с женщин одежду, однако Софи прекрасно помнила, как он рвал на ней вещи, стремясь побыстрее добраться до тела. Взять хоть то платье-комбинацию косого кроя, у которого он оторвал бретельки на вечеринке, или блузку со сложной застежкой, под которую ему не терпелось проникнуть, или юбку, с которой посыпались пуговицы от его рывка. Это все дела минувших дней, когда Джеймс был импульсивным, страстным и совсем молодым – двадцать один, двадцать два года. Тогда это доказывало взаимность их страсти, потому что Софи хотела Джеймса не меньше. Но если он давно перестал так делать с ней, женой, это не значит, что он не делал этого в лифте с Оливией! Джеймс еще как способен рвать на женщине одежду, что бы он ни говорил.
Не в силах думать, Софи оцепенело слушала, как муж объясняет, что синяк – просто чересчур энергичный укус в порыве страсти.
– Вы уже оставляли ей подобные следы? – спросила Анджела Риган.
– Да, когда мы занимались любовью, – признался Джеймс. – Она хотела, чтобы я покусывал ее во время секса.
Софи потрясла головой, стараясь привести в порядок мысли. Она знала, что муж лгал и раньше: в полиции в 1993 году, потом ей насчет Оливии. У Софи копились неопровержимые доказательства его постоянной лжи с той минуты, как эта история получила огласку. Не стоит забывать, что уклончивость – одно из требований его профессии, часть политической игры наравне с манипулированием статистическими данными, фальсификацией цифр, замалчиванием или утаиванием фактов, способных украсть победу в споре, а потому подлежащих зачистке.
Но лгать под присягой, что он не рвал на ней одежду? Это уже что-то новое даже для Джеймса. А может, и нет. Может, он не считает это предосудительнее умолчания или полуправды. «Я не такой человек, чтобы срывать с женщин одежду». О чем еще он солгал? О той фразе? Или о том, говорила ли Оливия «нет»? Мысли завертелись калейдоскопом, но голос мужа вернул Софи в реальность. Наступал самый важный момент.
