Сорока совершенно не желала уходить. Она толкалась и брыкалась, чтоб пробиться, желая хоть единым глазком глянуть на него, удостовериться в его смерти лично, но эта стена, сомкнувшаяся над убитым, не давала возможности протиснуться. А тут ещё Федька, выслуживаясь перед хозяином, отволок назад.
— Ты сказала, шо одёжу изодрала, когда с Лютым гоняла — выходит обманула?! Да шо ты за человека такая, а? Мирослав Любомирович тебя оберегает как зеницу ока, гостинцы тебе передаёт, заботится— от работы тяжёлой бережёт. Не хочешь яблоки — вот тебе смоквы, не хочешь в терему спать — иди в книговницу. А у него, между прочим, свадьба скоро, а невесту всё ж не так как тебя привечает. Тебе это ни о чём не говорит? — без остановки трындел конюший. — Ну шо ещё? — услышав шмыганье носом, наконец, посмотрел на мокрые от слёз глаза Сороки и тут же свои опустил, всегда так делая перед ней, боясь встречи глазами. — Ты тоже думаешь, шо это Храбр? — спрашивает, а та покрутила в разные стороны головой. — И я не верю, — оглянулся по сторонам, мимолётно размышляя о чём-то, а потом махнув рукой, произнёс:
— Добро, только поклянись своим батюшкой, что с места не двинешься. Я постараюсь, что-нибудь разузнать.
Сороке ничего не оставалось делать, как смиренно сидеть в палатке Мирослава и дожидаться Федьку, который, как только усадил ту на мягкие тюфяки и впихнул в руки щанки, побежал назад, обещая принести вести, как только что-либо разузнает. На этот раз убежать Сороке не предвиделось — два амбала с обнажёнными мечами охраняли вход, не с упуская своих соколиных глаз с ряженой девицы, да ещё и клятва данная Федьке на кресте.
Сорока выглядывая сквозь щель сомкнутых пол палатки, куталась в пыльник. Она безрезультатно пыталась согреться, испытывая невообразимый озноб, и всё же внимательно следила за настроением собравшихся дружинников, пытаясь услышать, даже через такое большое расстояние, о чём те говорят.
— Это половец, не иначе — у них опушка на стрелах всегда имеет округлый срез и трёх лопастная. А ещё вот этот узел, — тысяцкий Олегу показывает маленький узел под булатным пером стрелы из колчана, что принесли вместе с мертвяком. — Стрелы они делают иным способом, не как мы.
— Храбр тоже так делает, — заметили в толпе.
— Я бы сказал, что это и есть его стрелы.
— Один в один! — кто-то распознал их. — Я сам ни раз смотрел, как он их мастерит.
— Наконец нашёлся, — кто-то пнул мертвяка в бок, но тот лишь слегка поколыхался, ничего не отвечая. — Ах ты, мразь! — последовали плевки в его сторону.
— Одним словом — шкура продажная! Гадину на груди пригрели, — гудели мужи ратные.
— Да не может быть, что это Храбр! — вставил и Олексич. — Он в разъездах бился с ними. Стольких укокошил! В последнее время ватажники даже утихли! Да и к Олегу прислушивался, вечно в глаза тому заглядывал, словно сын отцу!
— Но может он за этим и проник к нам в детинец, — произнёс свои предположения Гостомысл, но явно высказываясь за Военега, потому что в этот момент скосился на него. — Он с ним сблизиться хотел… Там не удалось наместника убить, так он здесь решил… Заманил на охоту… — навязчиво давил на окружающих его воинов.
— Только не подрассчитал чуток — стрела под копыта Лютого упала.
— Но всё же ему удалось навредить наместнику, — загомонили наперебой.
— Плохой из Лютого заряжающий: то на дыбы от стрелы встаёт, то от куропатки бежит сломя голову.
— Сорока тоже сказывала, как тот галопом носился, — поддержал кто-то.
— Сдался вам этот конь! Он тут ни при чём, — загалдели. — А вот Сорока вместе с этим степняком пришла! — не унимались дружинники, давно и её подозревавшие в чём недобром, и явно с чей-то указки.
— Она здесь ни при чём! Её тоже… — видя медления Мирослава и не понимая его бездействие, возмутился Извор, и осёкся не договорив, но всё же взгляды северских да и полян, прибывших превеликим числом в Курск ради именин, приникли к нему.
— Договаривай, сын, — надавил голосом воевода, одарив Извора не менее тяжёлым взглядом, допытывая того, понимая, что он что-то скрыл.
— …он верно и её обманул. Он скорее всего просто воспользовался ею, чтоб проникнуть в детинец. Она его и не сразу признала. И идти она сюда не хотела. Когда мы её в город вели, она путы сняла и убежала бы, сам видел, только Храбр не дал ей, и потом тоже убегала, только он её возвращал в детинец.
— Может и верно, — опять загалдели. — Она избегала его вечно, а он за ней по пятам ходил, как сыч надутый. А последнее время даже и не говорили они.
— Воспользовался, говоришь, — шумно вздохнул Олег, и прохрипел, верно растормошив сломанную ключицу. — Как Лютый? — перевёл разговор с себя на любимого коня.
— А шо с ним будет! Ни царапинки, — отчеканил Федька.
— С утра в Курск двинемся, а этого с собой, — наместник имел ввиду обезображенный труп. — Повесить на главных вратах.