На стоянке вскоре немного поутихло, дружинники разошлись по своим палаткам, некоторые ещё что-то обсуждали возле костров, но лишь едва слышно, чтоб не побеспокоить наместника, да и всем не до веселья было, узнав о предательстве их чёрного полоза, как за глаза называли они Храбра. Одни проклинали его, другие не верили, что он мог так поступить, ведь с одного котла столько раз ели и один хлеб преломляли. Но и они вскоре разбрелись, осталась только охрана возле палатки наместника, да вокруг по местам возле костров, а вот возле широкой палатки воеводы была сутолока, но всё чинно, тихомолком.
Сорока тоже уснула, сморённая сегодняшними происшествиями — неудивительно — купание в воде, окрашенной осенним подступом, после того как резвый бег разгорячил тело, в добавок недельное самоистязание с длительным недосыпом, привели к тому, что у той поднялся жар с сопровождавшим его бредом. И не было понятно от чего тот бред, то ли от жара, то ли от перенесённого потрясения, когда всё же уговорив Федьку, пошли посмотреть мертвяка. Тот поначалу и не соглашался вовсе, но поняв, что Сорока не угомонится, уже давно распознав её упёртую натуру, провёл ту к возку на который того уже погрузили.
Она тогда с лёту к тому бегом ринулась, да когда разглядела получше, пошатнулась. Пару шагов ступила и упала без сознания. Мирослав тогда Федьку чуть не прибил, когда узнал, что девку на такие вещи повёл смотреть. Сороку под колени и спину подхватил, а сам измождённый, но силы собрав, до своей палатки донёс, ни разу на колено не встав.
Положил её на походное ложе. Только с долю времени постоял в нерешительности. Потом навис над девицей, прислушиваясь к её бредням — мало что можно было понять — спутанные фразы, то на славе, то обрывки слов на половецком.
Понимая, что девица всё ещё находится в сырой свите, Мирослав попытался стянуть её через голову. Сорока в ответ жалобно простонала. Остановился, отдёрнув руки. Унимает судорожное дыхание, а оно не желает усмириться — в груди сердце бешено бьётся, желая верно рассказать всему свету о своей неуёмной страсти.
Притянулся к ней вновь, замешкался, верно оправдывая свои зазорные действия. Немного поразмыслив, достал засопожник, осторожно поддел шов посередине свитки и, весь испариной покрывшись, вспорол его. Откинул свежесрезанные полы в стороны дрожащими вовсе не от холода руками. Сорока, сквозь сон почувствовав прохладу, глубоко вздохнула, задержав дыхание. Наполнила грудь, что Мир помыслив о пробуждении той, руки за спину спрятал и готов был испариться от неловкости. Грудь опала на выдохе. Спит дальше, только с губ слетевшим выдохом лёгким слегка поколебала воздух.
Мирослав несмело дальше принялся творить с девицей сие неотвратимое бесчинство. Свитку стащить полдела, теперь исподнюю сорочицу нужно заменить на сухую рубаху. А сорочица прилипла к телу, подчёркивая все девичьи изгибы, что Мирослав прильнул взглядом, не имея сил оторваться. Нет, вовсе не женские прелести, которые вздымались от дыхания, его так привлекли, хотя жадные мужские очи завсегда теми прелестями любуются — рубец. Огромный рубец, берущий своё начало от самой ключицы.
Осторожно снимая с Сороки сырую одёжу, Мирослав вовсе даже и не смотрел на её обнажённое тело, не желая даже хоть так невзначай покуситься на девичью честь — ей бы точно не пришлось бы по нраву такое обращение. И если уж потом она задаст вопрос о этой ночи, то Мирославу не нужно будет краснеть, обманывая её. Он действительно мало что видел: то зажмурится, то отвернётся. Но руки… руки блуждающие по её телу чувствовали всё.
Наконец переодев Сороку, Мирослав вышвырнул скомканные вещи наружу и, переоблачившись сам, принялся и дальше накладывать на разгорячённый лоб девицы мокрую пасконницу. Дыхание Сороки стало более ровным, сама утишилась, но губы изредка что-то беззвучно шептали.
Словно находясь в помутнение, Мирослав, охваченный совершенно другим жаром, клонился к Сороке, сам будто в бреду, не имея сил бороться с охватившими его чувствами, на долю времени потеряв управу над своим к девице влечением, почти приник к ним, к таким манким, словно ворожейным.
Мирослав, едва сдерживая порывы, присущие молодецкому возрасту, приник ухом к манким устам Сороки, выслушивая выдыхаемые ими слова, желая уловить о чём те просят. А та, разгорячённым дыханием, лишь щекотала по его шее, шелестела по коже словно бабочка своими крыльями, заставляя Мирослава покрыться мурашками, ещё крепче волнуя его мужское сознание.
— Пить, — наконец он распознал этот выдох.
Мирослав медленно отпрянул, чтоб не потревожить девицу, и кляня Федьку, что тот не удосужился побеспокоиться о своём владыке, оставив кувшин из под воды пустым —"верно у того дел больше нет, словно он отрок на побегушках!" — как ни раз тот замечал — выглянул наружу и шёпотом прокричал в темноту: