— Напраслина, говоришь? А вот мне Фёдор Евсеевич всё рассказал, — испытующими взглядами друг в друга уставились. — Федька! — на распев прогремел Военег, не отворачиваясь от своего брата, читая все его изменения. Да принялся выспрашивать конюшего, который от стыда долу глаза опустил. — Скажи-ка нам, голубчик сизокрылый, как ты при Олеге Любомировиче служил, кому ты грамоты от него носил, как ты предал его, как нам всех поимённо перечислил…
— Довольно, — коротко резанул наместник. От волнения схватил кубок намереваясь вино испить, да на место вернул не притронувшись. — Что ты с ними сделал?
— Спать уложил, — реготнул Военег, махнув рукой, отпуская от себя конюшего. — А в Курске… Гостомысл? Что там?
— Последний гонец недавно доложил, что в слободах уже потише становится — черниговские от неожиданности даже порты подпоясать не успевали. Спящих всех порешали. Кто уцелел, хотели бежать — на берегу немного порубились.
— Ушёл кто?
— Ни одна долбёнка (лодка из цельной осины) от берега не отошла, ушкуи черниговские запалили…
— Понимаешь ли — ты сейчас там лишний, — Военег продолжил не дослушав, а его речь звучала насмешливо сожалительной.
Олег молчал, о том что внутри него был шквал эмоций, говорило нервное подёргивание бровей и дрожь в руках. Стараясь не выдать своих переживаний, он сжал кулаки, но всё одно их лёгкое содрагание было уловимо.
— Ты пришёл убить меня?
Военег резко притянулся к Олегу, выкинув руку вперёд, от чего тот вздрогнул. Наместник поморщился и схватился за надплечье.
— Убить? Нет. Что ты?!
Олег проследил напряжённым взглядом за рукой брата, протянутой через стол к кубку.
— Как я могу убить своего брата, — мерзко скребя поддоном кубка по столу, притянул тот к себе, зловеще ухмыляясь и наслаждаясь видом испуганного Олега.
— Но… тебя убьёт другой… Знаешь, кто он? — Военег покопался в мошне, висевшей на наборном поясе, пока его брат растерянно перебегал глазами с одного боярина на другого, выудил маленький свёрток и медленно развернул его. Не дождавшись ответа, проговорил заговорщецким голосом, стряхивая сероватое содержимое в кубок с вином. — Святослав Ярославович.
Олег не знал чему удивился больше — тому что сделал Военег или сказанному им.
— Удивлён? — старший полянин вскинул брови и, приблизившись лицом к Олегу, что тот от неожиданности отпрянул назад, морщась от пронзивший его боли, резко процедил сквозь зубы, — Как ты посмел? предать меня? твоего брата? Сучий ты потрох… Ты ещё пожалеешь, что не сдох прежде. Признавайся, что он, Святослав, пообещал тебе?
После короткой паузы, Военег громко рассмеялся, что его гогот заклубился под пологими сводами большой палатки. Утирая слёзы и не в силах восстановить дыхание он с издёвкой поговорил, немного глотая слова:
— Ну ты и межеумка редкостная… ничего?.. ты что ни на есть чурка бездумна… Ну не знаю — потребовал бы там хоть золота или серебра, хоть ларчик… — тыкал в того пальцем, прихватившись за живот, пока его младший брат наливался ярью, а кулак до этого сжатый от трепета обрушился на стол, прервав это веселье.
— Я долго терпел, — Олег вдруг взвился и вылил всё то что в нём бродило долгое время: сострадание, негодование и, скорее всего, нежелание видеть как от брата, которого всё же немного любит, хотя в противовес больше страшится, исходят бедствия сего народа. — Но твоя последняя выходка, когда ты по весне позволил ватажникам и половцам грабить веси и делянки Курщины, была последней каплей. Ты обезумел, разрешив тем угнать робами северских. Я не мог более терпеть твоей алчной жадности и вседозволенности, — поднахрапился, понимая, что нечего терять — ближники его брата стояли с оголёнными мечами наперевес, готовые по одному лишь мановению пальца своего властелина прикончить его. — Ты творил беззаконие, ты попирал все нравы и устои, ты…
— Мне не нужно всего перечислять и без тебя знаю. Одно похвально — ты проявил смелость — восстал на меня. Всего лишь малость просчитался — мои люди выследили твою зазнобушку. Она-то и привела их к граду Чернигову. Если бы ты не принялся так рьяно её искать, я бы даже и не догадался ни о чём.
— Что ты с ней сделал? — забыв о боли Олег подскочил с места, но пинком в грудь был осажен назад.
— К сожалению ничего — это тебя пусть успокоит перед кончиной, — задумчиво произнёс, осторожно взбалтывая в кубке вино и вернув серебряный сосуд на место. — Если хочешь, чтоб ещё один человек остался живым, выпей это.
Поиграв пальцами по ободу кубка, протянул ими по витиеватому узору вдоль всего пойла (чаша кубка) расширяющегося к устью, потом скользнул по стояну (ножка у кубка) в виде балясины, и зажав его между двумя растопыренными пальцами возле поддона, пододвинул к Олегу шебурша по деревянному столу.