Академику Ивану Михайловичу Майскому, многие годы бывшему послом в Лондоне, в министерстве отказали в доступе к документам, под которыми стояла его собственная подпись. Он обратился к Громыко: «Почему МИД проявляет такую странную дискриминацию в отношении меня? Я не думаю, чтобы у лиц, решивших отказать мне в моей просьбе, было сознательное намерение помешать мне написать мемуары. Но, откровенно говоря, поведение МИД в данном вопросе создает впечатление, что у него имеется именно такое намерение».
Громыко явно не испытывал ни малейшей симпатии к бывшему коллеге, вошедшему в историю дипломатии. Майский жаловался классику отечественной литературы, главе Союза писателей СССР Константину Александровичу Федину: «Вот уже почти год я веду по этому поводу переписку с Громыко, но воз и ныне там. Вот с какими странными трудностями приходится встречаться мемуаристу-дипломату».
Академик Сергей Леонидович Тихвинский, который в Министерстве иностранных дел руководил историко-архивным управлением, вспоминал: Громыко не дал такого разрешения даже Александру Семеновичу Панюшкину, бывшему послу в Китае и бывшему начальнику 1-го Главного управления (внешняя разведка) КГБ, который до ухода на пенсию возглавлял отдел ЦК по работе с загранкадрами. Возмущенный Панюшкин обратился к Суслову, тот позвонил Громыко, и тогда было сделано исключение. Но в двухтомнике Громыко – ни новых документов, ни каких-либо открытий.
Эгон Бар огорченно писал: «Своими мемуарами он оскорбил себя – ведь они никак не могли быть у него такими бледными и скудными. Он утаил от грядущих поколений целое сокровище, унеся с собой в могилу опыт, знания и взаимосвязи исторических событий и характеристики личностей, которыми мог поделиться он один. Жаль, что этот выдающийся человек так и не смог сбросить чешую и, будучи слугой своего государства, счел не заслуживающим упоминания и излишним все, что выходило за рамки того трезвого и предельно скупого изложения, которое представлялось ему необходимым».
Однажды Громыко сказал дочери:
– Я знаю несколько таких вещей, что, если бы мир узнал о них, он просто бы ахнул.
– Папа, ты можешь об этом написать? – спросила Эмилия Андреевна.
– Нет.
– Почему?
– Я остался единственным свидетелем из тех, кто это знает. Остальные тоже умерли. Никто не может подтвердить это сейчас. Нет, я не могу этого сделать. Вообще я много что знаю. Но это уйдет со мной в могилу…
И только однажды вечером, закончив работу над статьей о Сталине, бывший министр вдруг произнес:
– Какие вы счастливые, что не жили в то время, в которое жил я.
Он ушел из жизни 2 июля 1989 года в больнице. Не дожил двух недель до восьмидесятилетия. На следующий день семью навестил Горбачев, выразил соболезнование, предложил выбрать место для могилы. 5 июля с государственными почестями Андрея Андреевича похоронили на Новодевичьем кладбище.
Лидия Дмитриевна пережила его на пятнадцать лет, она умерла 9 марта 2004 года на 93-м году жизни. Похоронили ее рядом с мужем, маленькое извещение появилось в «Известиях».
Неулыбчивое лицо Андрея Андреевича Громыко в течение нескольких десятилетий олицетворяло внешнюю политику Советского Союза. Его устами Москва почти всегда говорила «нет». Для Громыко главное состояло в том, чтобы на всем земном шаре ни одна проблема не решалась без участия Советского Союза.
Главный редактор очень популярного в перестроечные годы «Огонька» Виталий Алексеевич Коротич летом 1989 года взял у Андрея Андреевича большое интервью, которое оказалось последним и которое опубликовали уже после его смерти.
Коротич потом рассказывал, что нашел Громыко «живым, веселым, улыбающимся человеком, а не железным, деревянным».
Громыко говорил о сокращении вооружений, о необходимости избавиться от ядерного оружия, привычно ссылался на выступления генерального секретаря ЦК КПСС Горбачева и отмечал, что ему очень нравятся его «сильные слова»:
