– А теперь за живых. За Лёшку, дай-то бог… Это быстрый тост должен быть. Жизнь-то продолжается, вот и надо быстро выпить за всех живых, за их здоровье. У меня друг был в Афгане, осетин, Мишкой звали, всё учил, как пить правильно, по-кавказски.
– Погиб? – зачем-то спросил Алексей.
– Да нет, живой, слава богу. Жизнь только разбросала. Но четвёртый тост теперь всегда быстро пью, – сказал военком и выпил. – Понимаешь, какая штука, Лёша… – Толмачёв и раньше говорил неспешно, а сейчас и вовсе основательно притирал слова. – Только ты меня правильно пойми, пожалуйста. Я вот почему в Дегтярске служу, хотя мог бы и потеплее местечко выхлопотать? Однокашники-то мои, вон, до генералов дослужились, ну ты видел. В Екатеринбурге квартира есть, дочка её сейчас сдаёт, так что нет проблем переехать. Но знаешь, мне кажется, в Дегтярске жизнь правильнее, чем в вашей Москве, да и в Ёбурге том же. Понимаешь, когда Лёшка Барышев пропал, там, в маленьком Дегтярске, для всех горе было. Это стало главным, а не то, что его бабка могла с Никсоном дружить или что прозвище у него на улице Американец… Я согласен, про Америку ты убедительно говоришь, но… как-то не так в этой жизни что-то. Шоу важнее горя. Нет шоу – и ничего нет… А если бы не было у него такой бабки? Или она бы с китайцем дружила? Что, в Китай бы махнули волну поднимать? Или в Китай смысла нет ехать?
– А в чём он вообще, смысл этот, Михалыч? Ну вот смотри, что получается. Мы за что бьёмся-то? Чтобы человека найти. За справедливость, правильно? А зачем? Ну подумай сам, кому нужна сейчас справедливость, кроме матери да братишки его малого?
– Мне нужна, Лёша, – Толмачёв будто решился на что-то. – Я не рассказывал ещё никому. Первым будешь… Примерно та же история со мной случилась. В Афгане. Во время второй командировки. Только с точностью до наоборот. Не меня стирали с земли, а я. Моя, блин, батарея. Такой же приказ – и я, такой же служака, как тот лётчик, сровнял с землей колонну моджахедов. Только не их колонна это оказалась. Наша десантура возвращалась. А я, блин, всех смёл. Всех, понимаешь… – Толмачёв шумно втянул воздух, словно говорил на одном дыхании. – Обычная штабная неразбериха, Лёша. Мне говорят потом: ты не виноват, комбат, ты приказ выполнял. Служи, говорят, дальше, комбат. А что случилось так, съезди в отпуск, говорят… Я в том отпуске двадцать дней подряд пил. Не отпускало. Досрочно вернулся в часть, решил найти урода этого. И нашёл. Но пристрелить не смог, слабину дал, а кулаками махать – много ль толку после драки… Скандал никому был не нужен, меня в Союз тихо отправили с нервным срывом, его в госпиталь, мол, со штабной машины упал неловко, лицом вниз. А всю вину за погибший десант на десант же и возложили: не тем маршрутом, мол, возвращались… В общем, кончился на том бравый служака Толмачёв. По Союзу ещё несколько лет помыкался, но уже не шла служба, в каждом штабисте негодяя видел. А тут и Союз накрылся. Друзья помогли, чтоб не спился совсем, военным комиссаром в глухомань пристроили. И ты знаешь, только там, в Дегтярске, отпустило меня. И водка отпустила, и чувство вины, – военком скупо улыбнулся. – Так что я сейчас по старым долгам, можно сказать, плачу.
– Вот это да! – опешил Алексей. – Вот так история…
– У каждого своя история, свои тараканы в голове, свои скелеты в шкафу. Не в этом дело, – перебил его Толмачёв. – Я так тебе скажу, Лёша, справедливость всем здесь нужна, просто за неё бороться надо, а не все могут. Всегда так было, но сейчас особенно. Теперь ведь чаще франклину овальному присягают, чем родине. А бороться край как надо.
– С кем бороться, Михалыч, уточни, с родиной, про которую ты вспомнил?
– А что, для тебя родина – те, кто отряд погубил, кто тебя увольнял, или тот, кто мне приказ отдавал? – сердито бросил Толмачёв. – Это не родина, а уроды. И вот это ты, парень, крепко заруби себе, если в Америку поедешь. Будешь оттуда по уродам целить, а в кого попадёшь? Я как артиллерист скажу тебе: чем дальше дистанция до цели, тем больший калибр нужен, при этом точность падает, а зона поражения возрастает. Я ведь всё-таки остался офицером, Лёша, и для меня слова про родину не пустой звук, хотя как помочь тебе с уродами справиться, я не знаю.
– Значит, не одобряешь, Михалыч, идею с Америкой, прямо скажи?
– Прямо говорю. Смущает что-то меня. Пока тебе вот рассказывал, всё сам пытался понять… – военком вздохнул и развёл руками. – Не знаю. Просто родился я здесь, живу… По зубам, правда, больше наполучал, чем наград да званий. Так ведь сам на рожон лез. Но живой пока. И уродов пару-тройку сковырнул… Но это всё лирика. Я тебе как человек военный повторю – это твоя война, Лёша, война на выживание, а на войне все средства хороши. Сам решай, – закрыл тему Толмачёв. И добавил: – В любом случае на меня ты здесь можешь рассчитывать.
