– Это точно. Настоящая жена военного… Но столько лет вместе прожили, а лишь этим летом узнал, что моя Ленка не только грозить, а когда надо и припечатать может. На Кубе побывали в июле, – пояснил он на вопросительный взгляд Бена. – Ну и в историю вляпались… Всё хорошо было, гостиница, номер, всё в порядке, только на первом этаже. И вдруг ночью просыпаюсь от дикого крика Ленки. Вскакиваю, а в открытых дверях балкона огромный негр стоит, и Ленка кричит как резаная. Ну я как был голый, так и прыгнул ему навстречу. От крика этого, да ещё и спросонья, времени не было соображать, что к чему. Подскочил – и с лёту в бубен ему бац! А того лишь к стенке отбросило, но стоит верзила и молчит, что самое страшное. Ну, думаю, если я его сейчас не вырублю, то хана нам настанет. Три удара – и всё попадаю, куда надо. А он, представляешь, стоит, терминатор неубиваемый. Ещё три – а он стоит. И тут Ленка моя, тихоня, сзади через меня подпрыгивает и туфлей ему сверху по кумполу как даст! Тот и осел сразу. Я только потом понял, что верзила этот не падал, потому что я ему сам не давал, к стенке гвоздил от страха и неожиданности. Так что, если бы не она, убить мог бы… А зачем он залез к нам, так мы и не поняли. Полиция увезла кренделя, толком не объяснив, лишь извинились и спасибо сказали за задержание. А Ленка до сих пор надо мной издевается, что чувак просто дверью ошибся, а я голый так на него набросился, что он с испугу дар речи потерял. Давай за здоровье того чувака выпьем, вдруг он и правда дверью ошибся, – смеясь, потянулся за бутылкой водки Кулик.
– Куба – это классно, – Бен подвинул свою рюмку, – я на Кубе ещё не был.
– Да какие твои годы, побываешь ещё… На работе-то всё в порядке?
– Лучше не придумаешь, давай выпивать…
Довольно скоро совсем стемнело, но крепкого алкоголя было предостаточно, и Бен ощутил на себе то великое свойство вина, про которое один ирландец5 мудро подметил, что оно не столько развеивает печали, сколько придаёт им какое-то величие и благородство.
Они много пили и говорили, и снова пили. И вместе вспоминали прошлое, что вдруг вернулось в его жизнь, а Бен всё приставал к Кулику, зачем-то пытаясь выяснить, как тому, боевому офицеру, живётся в столь не свойственном ему обличье банкира. Серёга что-то отвечал, но Бен снова и снова искал какой-то другой ответ:
– Ты пойми, брат, я не про тебя… я про себя… я про всех нас спрашиваю, – уже с трудом выговаривая слова, Бен не сводил глаз с друга. – Серый, почему прошлое всегда возвращается? Почему с ним надо всегда бороться? Почему нельзя просто жить?..
Что Кулик ему на это отвечал, поутру, проспавшись, Бен, к сожалению, не помнил. Лишь одна фраза друга клеймом отпечаталась в обожжённом спиртом сознании:
Несмотря на восьмичасовую разницу во времени между Нью-Йорком и Москвой, Лиза звонила каждый день, требуя подробных отчётов о том, что происходит вокруг армавирского спецназа. Счета за телефонные разговоры, вероятно, Лизавету не смущали, и она даже злилась, когда Алексей пытался свернуть разговор: мол, спасибо, сам разберусь.
– Я за тебя боюсь, Лёша, мне даже сны плохие снятся последнее время… Ну не смейся, я ещё неврастеничкой не стала. Я просто за тебя боюсь. Ну послушай меня, здесь, в Нью-Йорке, ты своему отряду больше помочь сможешь. И не достанет тут тебя никто. Да ты подумай только, какая это шикарная тема для американцев: Чечня, на которой они помешаны, увольнение после статьи, мистическое совпадение имён… Да я тебе как рекламщик говорю – ты с такой темой все каналы обойдёшь, ещё Голливуд сценарий просить будет. Ну не смейся же ты! Бог с ним, с этим Голливудом, главное, что никто не посмеет тебя тронуть. И Яшкина твоего с ребятами в покое оставят. Подумай, Лёша, это хорошая идея…
