— Доброй дороги, люди хорошие, — ответил чудь, в коем-то веке губы скривив, улыбаясь. — Я ищу свой род в невольство угнанный. Не встречали ль вы их, али слышали?
Почесал в затылке мужичек, да ответил:
— Слышать, слышали. Да не понравится тебе это, чудь милый. Но на нас за то не гневайся, коль правду хочешь узнать, так и кажу тебе. Люд твой с большим караваном хазарским угнали в сторону Таврики [11]. Много народу хорошего по нашим лесам отловленного.
Чудь помрачнел. Кивнул коротко. Призадумался, да молвил в ответ:
— Проси, коли помощь чудья нужна.
— Ничего нам не надобно, — просто ответил мужичек. — Коль собираешься отбить своих родичей, удачи тебе желаем. Она тебе ох как понадобится.
Белоглазый снова кивнул и побрел прочь. Далеко идти до Таврики и неизвестно, сколько уже прошел караван хазарский. Не догнать чуди его вовек, коли по-обычному то сделать пытаться. Развернулся к лесу белоглазый, да отправился силу испрашивать у духов лестных, да деревьев вековых. Долго ходил, да тщетно все. Странный тот лес оказался. Вроде и живой, а уж больно темен, да тих, словно могила то. Сколько не искал чудь лешего, а ну как нет его вовсе. А не может так быть, чтобы никто за лесом не приглядывал.
Замер чудь у дуба старого, коры коснулся. И ух, такой от него болью повеяло! Сразу разумел белоглазый, зло в лесу поселилось. Даже самой лихой, да озорной нечисти нипочем такой мрак в своем доме устраивать. Гады поселились здесь, значится.
Пройдя еще с версту, чудь наконец наткнулся на кое-что интересное. Почуял силу иную, людям простым несвойственную. Огляделся, а потом голову задрал, да увидал гамаюн. Крыло вороное блестящее, синевой отливает в лучах солнечных, на шее голова женская прекрасная. Вьющиеся светлые волосы, губы алые, да кожа, как молоко белесая. Гамаюн тоже чудь заметила, сверху смотрит, да зубами щерится.
— Не расскажешь для чуди пророчество? — заговорил белоглазый. — Куда мне податься, чтобы спасти родичей?
Всмотрелась гамаюн в лицо чуди, порхнула к нему легко, как пушиночка. Опустилась на ветвь еловую. Смотрит глаза в глаза, а меж тем, в очах ее языки пламени. Пляшут, скачут неистово, играются, да пожирают веточки. И вдруг гамаюн заплакала, горько, навзрыд, да так искренне, что белоглазый понял все. Не видать ему родичей, либо самому к родным горам не вернуться уже. Но иное гадалка для чуди сказывала, когда отплакалась, да успокоилась:
— Свершишь такое ты, чудь окаянная, что и в сне кошмарном Ходящий иной представить не мог себе. Не сносить тебе головы за свои деяния. Да только сам ты иначе измыслишь, да не сжалишься. Очерствеет сердце твое, станет каменным, сам по шею в крови будешь, а все мало тебе. Поди прочь, чудь белоглазая!
Чудь ничего не ответил, поклонился гамаюн, да пошел своей дорогой. Не получил ответов, зато уж страху гадалка нагнала. Знал белоглазый, что далече не все, что она говаривает, сбывается. А лес меж тем, все более странным казался ему. Ягода не народилась, хоть весна на дворе. Дичи нет, словно повымерла.
«А гамаюн ли то была, — думал белоглазый, продираясь сквозь ельник, обратно к реке. — Уж больно лютая, да злобная. Дрекавак мог меня очаровать, да запутать, потехи ради. Я-то думал сгинули они. Да, выходит, еще попадаются».
Когда Славутич снова на глаза показался, чудь вышел на тракт, призадумался.
«Чему быть, не миновать того, — решил наконец, белоглазый. — В Таврику, так в Таврику, уж вы у меня там получите, коли попадетесь, поганцы хазарские».
Время утекало, как песок свозь пальцы. Чудь опустился на руки и так побежал, что со стороны можно было подумать, будто ветер что-то над землей несет. Размылись мира очертания, горячего сердца стук усилился. И понесся белоглазый, не скрываясь боле, да никуда не сворачивая.
Для Люты дни смешались в один, но невероятно долгий и мучительный. Рано утром ее, свернувшуюся калачиком в маленькой юрте, расталкивали молчаливые служанки, всучивали в руки лохань с водой и махали рукой в сторону шатра наместника. Ее священной задачей было подать воду для умывания благородному Изу-бею, а после вымыть ему ноги. В первый раз девушка посмела поморщиться, притрагиваясь к чужим, до темноты в глазах, ненавистным стопам, что по земле безнаказанно ходят. За это ее избили плетями, с каждым ударом, вбивая послушание в кожу. Она сбилась со счета сколько раз мечтала утопить наместника прямо в лохани. В мстительных грезах она держала его за волосы и слушала, как тот захлебывается. После чего Люта пугалась собственных злых мыслей, которые никогда ей не принадлежали.
Удар.
Лицо в кровь разбито, но не у Милослава, а у Изу-бея.
Удар.
Кровь на руках Люты, но не Милослава, а Изу-бея.
Удар.
Голова на пике, но не Милослава, а Изу-бея.
