Проворные руки заскользили по поджарому, крепкому телу, оглаживая налитые груди и надавливая в нужных местах. Кожа, мягкая и нежная словно шелк, едва тронутая загаром и покрытая соблазнительной испариной, пылала под аккуратными ладошками служанки. Хатум в нетерпении слегка раздвинула ноги и Радислава послушно скользнула руками в жаркое лоно женщины. Сдавленный стон вызвал у девушки улыбку. Она всегда знала, что нужно ее госпоже.
***
Пальцы Люты замерзли до того состояния, когда уже отказывались гнуться. Ладони покраснели и опухли, кожа сморщилась, а мозоли стерлись в кровь, от бесконечной стирки белья щелоком. Радислава с утра указала девушке на пять больших плетеных корзин и кивнула в сторону реки, мол, иди стирай, патлатая. Эта корзина была четвертой, о последней Люта предпочитала не думать.
Волосы лезли в глаза и мешали, падая в воду вниз. Не было ни платка, да он ей и не положен как рабыне, или хоть какой-то тесемки, чтобы перевязать косу. Как не сплетай, а все одно расплетались. Люта в очередной раз раздраженно откинула спутанные космы за спину и вытерла лоб тыльной стороной ладони. Она устала. От оскорблений, плевков в свою сторону, и мерзких намеков хазаров, что каждый раз провожали ее голодными взглядами. При жене был только Изу-бей, она же сопровождала его во всех походах. Остальные мужчины пользовали служанок или насиловали рабынь, которых как скот пригоняли из ближайших селений, что вовремя не платили дань.
Люту спасала неожиданная неприкосновенность, подаренная наместником. Никто кроме него не мог прикасаться к девушке, никто кроме него не мог пользовать ее. Жаль только, что от этого ей легче не становилось. Работой нагружали не меньше остальных. Изу-бей не заботился о ней, каждый раз напоминая, какой неправильный выбор сделала девушка однажды и, что достойна именно такого отношения. Его ласки походили на трапезу бешенного зверя, еще немного и сожрет, впившись зубами в нежную плоть. Он всегда брал ее сзади, чтобы не видеть лица, не смотреть в больные от устали глаза, только дергая за волосы, которые, казалось, хотел с корнем вырвать.
Люта молчала. Она сносила все тихо, раздражая наместника еще сильней. В такие моменты становилось легче. Каждый раз она желала ему лопнуть от злости, а лучше, чтобы сердце остановилось, когда он в очередной раз остервенело вбивался в нее.
Люта на миг прикрыла глаза, чувствуя, как промокла юбка и легкий ветер проникает под одежду, холодит ноги, щекочет голые ступни. Сколько еще надо вынести, чтобы душа, свободная от оков, взлетела в синее небо? Карие глаза открылись, смотря вверх, туда, где парили птицы, сердце дрогнуло от зависти, вниз от прокушенной губы, потекла струйка крови.
«Кому мне молиться?».
— Вот ты где! — Голос Радиславы заставил Люту вздрогнуть, а кожу покрыться мурашками. Каждый раз, когда эта змея шипела, внутри девушки, там, где располагалось сердце, что-то съеживалось и начинало пульсировать. Что-то злое, чего Люта пугалась пуще наместника в момент гнева. Этот черный комочек нашептывал страшные вещи, показывал жуткие видения. Например, какой красивой станет Радислава, когда утонет. Тело ее раздует, губы посинеют, а глаза станут такими стеклянными, смотреться бы в них как в зеркало!
Люта тяжело и часто задышала, прогоняя картины одна мрачнее другой, мотнула головой и заморгала, словно, пытаясь сбросить через глаза нежеланные мысли.
— Снова молчишь? — вновь это шипение «ишшшшь». — Тебя хозяйка моя зовет, достирывай быстро, а не то снова плетей получишь.
«Ишшшь» застряло в голове Люты. В глазах потемнело, страшный шепот не стихал, а, казалось бы, увеличивался, раздувался, переходил в нестерпимую боль, стучащую в виски и стекающую туда, к груди, где бился черный комок.
Ноги затекли в сидячем положении, но это не помешало ей броситься на нависшую сверху Радиславу и повалить ту на траву, мокрое белье в руках обернулось вокруг шеи ненавистной девицы, руки напряглись, а в груди разлилось тепло, когда вопли перешли в хрип. Ноги паршивой твари засучили по земле, руки заскребли по траве, собирая под ногтями грязь.
«Милая, добрая Люта…».
Руки девушки затряслись и словно оттолкнули от себя концы белья. Люта шлепнулась на зад и отползла от задыхающейся и кашляющей Радиславы, которая с суеверным ужасом смотрела на бывшую подругу. Люта приложила ладонь к сердцу, то билось заполошно в груди, будто вот-вот прорвет кости и тонкую кожу.
— Стерва брыдлая [12], — прохрипела Радислава, отползая подальше от Люты и отбрасывая от себя вываленное в грязи белье. — Заплатишь ты за это, Лютка! Заплатишь…
