– Это дом моего прапрапрадеда. Это его портрет. Он жил здесь сто лет назад, я просто отреставрировал этот дом, – Герман салютует бокалом своему предку и залпом допивает остатки.
– Любите старину?
– Можно и так сказать, но спальни, я предпочитаю современные, – Девальский сканирует меня взглядом, забираясь глубоким взглядом порочных глаз под одежду, обнажая.
– Покажи мне их, – моя просьба звучит как вызов. Щеки полыхают огнем, а сердце покрывается корочкой льда. Либо я безнадежно наивная идиотка, либо отчаянная.
Герман довольно скалится и поднимается на ноги. Он определенно превосходит меня по росту. Рядом с ним я чувствую себя маленькой девочкой, над головой которой нависла огромная грозовая туча, что обрушит на меня свою немилость.
Девальский обходит меня стороной, а я ведомая невидимыми силами, следую за ним по длинным, тускло освещенным коридорам.
Мужчина останавливается около одной из спален и вспомнив о галантных манерах, открывает для меня дверь, приглашая войти. Всё самое неприятное и пугающее всегда скрывается за неприметной дверью!
Спальня была прекрасно сделана в черно-серых тонах. На полу под ногами лежит мягкий ковер, стены покрыты нежными бархатными обоями, к которым хотелось прикасаться снова и снова. Центральное место в спальне занимает двуспальная кровать, застеленная черным шелковым покрывалом.
Девальский стоит сзади меня, наблюдая за моей восхищенной реакцией, дыша мне прямо в спину и волнуя мою нутро своей непозволительной близостью.
Я смотрю в окно, а красивые прозрачные шторы, свисающие с гардин, вдруг начинают медленно закрываться сами собой. Я быстро моргаю, думая, что мне это кажется, но они продолжают двигаться. Оборачиваюсь и смотрю на Девальского испуганными глазами. Германа не трогает мой страх. Он его раззадоривает и со зловещей улыбкой на манящих устах, мужчина резко взмахивает рукой, и я лечу в его объятия как жалкий мотылек на свет, обреченный на погибель.
Пытаюсь вырваться, но я как будто была пришита к нему. Девальский с силой сжимает меня за руки, прижимая к широкой груди. Ощущение дежавю!
– Пустите меня, – снова дергаюсь из дьявольских силков, но даже не двигаюсь с места.
– Ты такая чистая, невинная и непорочная, – Герман прислоняется носом к мои волосам и глубоко вздыхает. – Я так и чувствую твое дикое желание, которое просит, просит меня, чтобы я остудил твое тело, – низкий шепот Германа горячими потоками остается на коже.
– Отпустите меня, – дергаюсь из стороны в сторону.
Девальский с силой прижимает меня к стене и открыв доступ к моей шее, оставляет обжигающие поцелуи от своих алых губ. Медленно, почти болезненно. Все мое тело было словно парализовано.
Силы и желание сопротивляться исчезают, наоборот, сменяясь наслаждение от прикосновения его адских губ.
– Пожалуйста хватит. Отпустите меня, – по моим щекам катятся слезы, падая мне на грудь, но одна слеза, сбежав по щеке, застывает целой капелькою на его губе.
Герман моментально останавливается. Его сила прекращает свое действие, а я, больше не поддерживаемая сильным телом мужчины, скатившись по стене, падаю на пол.
Я лежу на полу, не шевеля ни одной частью тела, что и говорить о том, чтобы встать. Но мне приходится собрать все свои оставшиеся силы. Поднявшись на ноги, выбегаю из спальни, то и дело цепляясь ногами за невидимые преграды.
Слетев вниз по огромной лестнице, вылетаю на улицу, захлопнув дверь и не останавливаясь, продолжаю бежать вперед, подальше от этого дома.
Бреду по безлюдным дорогам, а ветер успокаивающе обдувает заплаканное лицо. С отвращением провожу рукой по груди, пытаясь стереть прикосновения его губ со своей кожи.
На чем я доберусь до дома? Родители приедут только через час. Но я не могу ждать, придется идти самой. Но куда? Оглядываюсь по сторонам, ничего не видя кроме пустынных улиц. И заставляю себя просто идти вперед, наплевать куда, лишь бы не рядом с ним.
Но вдруг около меня останавливается черный Кадиллак и из салона выходит Девальский. Шарахаюсь в сторону от него, но он целенаправленно приближается ко мне.
– Не трогайте меня! Не надо! Не подходите! – мой обезумевший, горящий взгляд останавливает этого… мужчину.
Девальский застывает на месте как безупречное каменное изваяние, которым хочется любоваться.
– Ты не найдешь сама дорогу. – Какая забота? Необъяснимая тень печали ложится на прекрасное, но всегда непроницаемое лицо Германа.
Незнакомые и недоступные чувства пугают мужчину.
– Нет, – пугливо пячусь назад.
– Садись, – в голосе его звенят стальные нотки и не подчиниться приказу невозможно.
Девальский открывает переднюю дверь роскошного автомобиля, пытаясь загладить вину за свой низкий поступок.
Самой мне не добраться до дома, а ехать в одной машине с мужчиной, который едва не воспользовался мной – самоубийство.
Испуганно гляжу в бездонные омуты Девальского. Бушующая ярость, подкрепленная неконтролируемым желанием, угасла.
