От чего зависит цвет его рубашек: настроения или состояния души? Опять я возвращаюсь к столь интересному бреду?
– Проходите! – бархатный голос хозяина дома вырывает меня из дум, и я обескураженно хлопаю ресницами. Краснею, ругая себя за свой идиотский ступор и захожу внутрь дома.
Тепло обволакивает и каждая напряженная мышца тела расслабляется. Дверь за спиной хлопает и подпрыгиваю на месте, слыша самодовольное хмыканье в области затылка. Неужели он так близко от меня? А все пути незамеченной покинуть незнакомую обитель отрезаны.
– Проходите сюда, – указывая на гостиную, говорит Девальский.
Красота дома поражает меня. Внутри он кажется куда более одомашненным. Доказательством тому служит горящий камин, шум потрескивающих поленьев, мягкие кресла, в которых приятно посидеть поздним вечером с чашкой горячего чая.
Покорно подчиняюсь велению мужчины и следую за ним в гостиную. Позволяю себе без разрешения сесть на кресло, утонув в его мягкости, чтобы скрыть волнение и дрожь по всему телу.
Девальский садится напротив меня, держа в руках бокал с какой-то темной жидкостью. Огонь в камине освещают его прекрасное лицо. Он словно сошел с полотна великого художника, что годами оттачивал своё мастерство, прорисовывая каждую линию, создавая что-то столь идеальное, недосягаемое и запретное.
Черные волосы небрежно спадают на его лоб, а лицо украшает многодневная ухоженная щетина.
В тёмно-янтарных глазах Девальского отражаются языки пламени, кружащие в вихре дикого танца. Сами черти отплясывают свой ритуальный танец.
Уголки губ искажены в жалком подобие улыбки. Настоящая улыбка ему незнакома.
– Профессор О'Браян сказал, что вы хотели побеседовать со мной… – замолкаю, сама не знаю почему. Слова кажутся неуместными и лишними.
– Сегодня ни каких лекций, – он задирает голову и разглядывает меня с нескрываемым удовольствием, вгоняя в краску. – Я хочу узнать вас получше, Ангелина, – от моего имени у него на устах, по моему телу проносится лихорадочная дрожь. Я сильнее вжимаюсь в спинку кресла, мечтая исчезнуть.
– Что вы хотите узнать? – заставляю свой голос не дрожать.
– Ангелина, как вы думаете, сколько мне лет? – отпивая темную жидкость из бокала Девальский наблюдает за пламенем, пожирающим трещащие поленья.
– Чуть за тридцать? – боязливо предполагаю. Неизвестно как мужчины относятся к своему возрасту. Не хватает мне еще задетой мужской гордости.
– Тогда называйте меня по имени. На «вы», но по имени.
– Хорошо, Герман, – он слегка вздрагивает. Неужели на него это действует также, как и на меня, когда он произносит моё имя?
– Расскажите мне о себе, – требовательность в голосе моего собеседника выдает его нетерпение.
– Я живу с родителями в небольшом доме, учусь в университете, но каждый день опаздываю на лекции, – посмеиваюсь над своей забавной традицией. Девальский реагирует на мой смех и не понимающе смотрит. – Я люблю читать… стихи, – обращаю взор своих голубых глаз на серьезное и ничего не выражающее лицо мужчины.
– О любви? – насмешливый и пренебрежительный тон Германа тупой болью отдаётся в сердце.
– Да, – опускаю глаза и мне становится жутко неудобно, словно я маленький ребенок, которого отчитывают за плохой поступок.
– Почему вы всегда насмехаетесь над таким чувством, как любовь? – от досады, злости и обиды повышаю голос.
– Не вам задавать мне, такой вопрос, – холодно отвечает Герман и прикладывается губами к бокалу, делаю очередной глоток спиртного. Его губы были полными и отчетливо очерченными – они как будто созданы для того, чтобы дарить удовольствие женщине.
Заливаюсь густым румянцем от столь непристойных мыслей…
– Любовь – это нелепое чувство для слабых людей… – кончиками пальцев сжимает стакан с янтарной жидкостью, незаинтересованно наблюдая за тем, как одинокие капли стекают по стенкам.
– Любовь – это возвышенное чувство и только сильный человек имеет на него права. Потому что любовь – это борьба за счастье, – бросаю ему своё поверхностное знание о любви прямо в лицо, испытывая непередаваемый кайф.
– И мне это говорит девушка, которая за всю свою жизнь ни разу ни с кем не встречалась и в свои девятнадцать лет девственница, – хрипотца в голосе Девальского как доза наркотика, пущенная в кровь.
Если этот мужчина истинно тот, о ком мне говорил мой незнакомец,
– Значит в вашем понимание, любовь – это лишь телесная близость, – прожигаю его ядовитым взглядом, пряча за яростью ранее незнакомые и запретные мне чувства. – Тогда я вас поздравляю, вы в этом явно преуспели, Герман, – язвительно отвечаю на его замечание и подаюсь вперед, держась за подлокотники кресла, удерживая себя на месте. На моих губах отплясывает довольная улыбка, а в его глазах дьявольские огоньки.
– Вы покраснели, Ангелина. Вам стыдно за ваше же собственное утверждение, – проклятая ухмылка Девальского сбивает с меня спесь, напоминая о том, что переспорить его невозможно.
– Единственное за что мне стыдно, так это за то, что я позволила уговорить себя, прийти в ваш дом, – смеряю его злым взглядом и скрещиваю руки на груди. – И судя по картине, висевший на этой стене, дом даже не ваш.
