И вот я думаю, а как относились бы ко мне, будь я обычным ребенком. Может, я вообще дрянной человек, правда, но ни у кого не хватало духа сказать мне об этом прямо в лицо. Может, все считают меня грубой, противной или глупой, но должны быть милыми и обходительными, потому что это жизнь сделала меня такой.
Эти мысли вызывают у меня вопрос: а вдруг в том, что я сейчас делаю, проявляется моя истинная натура?
Свет фар едущей сзади машины отражается от зеркала, и вокруг глаз Джесса появляются зеленоватые круги. Он держит руль лениво, одной рукой. Ему давно пора постричься.
— У тебя вся машина провоняла дымом, — говорю я.
— Да. Но это скрывает запах пролитого виски. — Его зубы блестят в темноте. — А что? Тебе это мешает?
— Типа того.
Джесс протягивает руку к бардачку, вытаскивает пачку сигарет и зажигалку, прикуривает и выпускает дым в мою сторону.
— Прости, — произносит он вовсе не извиняющимся тоном.
— Можно мне тоже?
— Что?
— Сигарету.
Они такие белые, будто светятся.
— Ты хочешь сигарету? — Джесс усмехается.
— Я не шучу.
Он приподнимает бровь, а потом так резко поворачивает руль, что я пугаюсь, вдруг джип опрокинется. Мы, виляя в дорожной пыли, катим по обочине дороги. Джесс включает свет в салоне и встряхивает пачку, чтобы из нее выпала сигарета.
Она такая тоненькая, вроде птичьей кости. Я держу ее, как, по-моему, должна держать роковая женщина, — зажав между указательным и средним пальцем. Подношу сигарету к губам.
— Сперва нужно прикурить, — смеется Джесс и чиркает зажигалкой.
Ни за что не стану наклоняться к огню. Я скорее подожгу себе волосы, чем раскурю сигарету.
— Прикури для меня, — прошу я.
— Нет. Хочешь научиться, учись. — Он снова чиркает зажигалкой.
Я прикасаюсь сигаретой к огоньку, сильно затягиваюсь, как обычно делает Джесс. Грудь у меня будто разрывается, я закашливаюсь так сильно, что целую минуту ощущаю легкие в глубине горла, розовые и губчатые. Джесс надрывается от смеха, забирает у меня сигарету, пока я не выронила ее, делает две длинные затяжки и выбрасывает окурок в окно.
— Неплохое начало, — замечает он.
Голос у меня сиплый — яма с песком.
— Это все равно что лизнуть мангал.
Пока я вспоминаю, как дышать, Джесс снова выруливает на дорогу.
— А почему ты захотела попробовать?
— Решила, что тоже могу, — пожимаю я плечами.
— Если хочешь получить список пороков, могу составить. — Я молчу, и брат смотрит на меня. — Анна, ты ничего плохого не делаешь.
Он уже заехал на парковку у больницы.
— Но и хорошего тоже, — замечаю я.
Джесс выключает двигатель, но из машины не выходит.
— Ты подумала о драконе, охраняющем пещеру?
Я прищуриваюсь:
— Говори по-английски.
— Ну, я думаю, мама спит футах в пяти от Кейт.
О черт! Нет, мама вряд ли выставит меня вон, но точно не оставит наедине с сестрой, а сейчас мне это нужно больше всего на свете.
— От встречи с Кейт тебе не станет лучше, — говорит Джесс.
Невозможно объяснить, почему я должна знать, что с ней все в порядке, по крайней мере сейчас, хотя я и предприняла шаги для того, чтобы прекратить наши страдания.
Кажется, хоть кто-то меня понимает. Джесс смотрит в окно:
— Предоставь это мне.
Нам было одиннадцать и четырнадцать, и мы тренировались, чтобы войти в Книгу рекордов Гиннесса. Разумеется, не было на свете двух сестер, которые одновременно стояли бы на голове так долго, что щеки у них стали твердыми, как сливы, а глаза ничего не видели, кроме красноты. Кейт была похожа на фею, руки и ноги как макаронины. Когда она закидывала вверх ноги, то напоминала ползущего по стене паука. А я… я с глухим стуком преодолела силу гравитации.
Мы молча балансировали несколько секунд.
— Лучше бы у меня голова была более плоской, — сказала я, чувствуя, что брови куда-то сползают. — Думаешь, к нам придет кто-нибудь, чтобы замерить время? Или просто пошлем видеозапись?
— Думаю, нам сообщат. — Кейт согнула руки и положила локти на ковер.
— По-твоему, мы станем знаменитыми?
— Нас могут позвать на шоу «Сегодня». У них там был мальчик одиннадцати лет, который играл на пианино ногами. — Кейт секунду подумала. — Мама знала одного человека, которого убило выпавшим из окна пианино.
— Это вранье. Кто станет выкидывать пианино в окно?
— Это правда. Спроси ее. И его не выбрасывали, а затаскивали в квартиру. — Кейт скрестила ноги по-турецки, прислонившись к стене, это выглядело так, будто она сидит вниз головой. — По-твоему, как лучше всего умереть?
— Не хочу об этом говорить.
— Почему? Я умираю. Ты умираешь. — Я сердито нахмурилась, и она сказала: — Ну да. — Потом ухмыльнулась. — Просто у меня к этому больше способностей, чем у тебя.
— Это глупый разговор. — От него моя кожа уже зудела в тех местах, где ее никак нельзя было почесать.
— Может, авиакатастрофа, — размышляла между тем Кейт. — Мерзко, конечно, когда понимаешь, что самолет падает… но потом он разбивается, и ты просто превращаешься в пыль. Как это люди распыляются, а их одежду находят на деревьях, и еще эти черные ящики?
В голове у меня застучало.
— Заткнись, Кейт!
Она опустила ноги вниз и села, вся красная.
