— Если не учитывать, что к тому моменту моей дочери уже может не оказаться в живых. Мы с вами говорим не о машине, при ремонте которой можно сперва использовать подержанные детали, а если это не поможет, заказать новые. Мы говорим о человеке. Человеке! Ваши роботы там хоть представляют себе, что, черт возьми, это означает?!
На этот раз, когда связь обрывается, я готова к тому, что услышу щелчок.
Вечером накануне того дня, когда мы с Кейт должны отправиться в больницу, чтобы начать подготовку к трансплантации, появляется Занни. Джесс помогает ей устроить выездной офис. Она принимает телефонный звонок из Австралии, а потом приходит на кухню послушать наши с Брайаном объяснения, что и как происходит обычно у нас дома.
— По вторникам Анна ходит на гимнастику, — говорю я сестре. — К трем часам. И на этой неделе должен приехать грузовик с газом.
— Мусор вывозят по средам, — добавляет Брайан.
— Не води Джесса в школу. Очевидно, шестиклассников за это предают анафеме.
Занни кивает, слушает, даже делает заметки, а потом говорит, что у нее есть пара вопросов.
— Рыба…
— Его кормят дважды в день. Джесс может делать это, если ты ему напомнишь.
— Есть определенное время, когда нужно ложиться спать? — спрашивает Занни.
— Да, — отвечаю я. — Хочешь, чтобы я назвала тебе настоящее или то, которое можно использовать, если ты захочешь добавить часик как особое удовольствие?
— Анна ложится в восемь, — добавляет Брайан. — Джесс в десять. Что-нибудь еще?
— Да. — Занни засовывает руку в карман и вынимает оформленный для нас чек на сто тысяч долларов.
— Сюзанн, — ошалело произношу я, — мы не можем его взять.
— Я знаю, сколько это стоит. Вам не потянуть. А я могу. Если разрешите.
Брайан берет чек и отдает ей обратно:
— Спасибо, но мы получили деньги на трансплантацию.
Для меня это новость.
— Правда?
— Ребята со станции разослали по всей стране призыв к оружию и получили много пожертвований от других пожарных. — Брайан смотрит на меня. — Я только что узнал.
— Правда? — У меня гора спадает с плеч.
Муж пожимает плечами:
— Они же мои братья.
Я поворачиваюсь к Занни и обнимаю ее:
— Спасибо тебе. За то, что предложила.
— Если понадобится, предложение в силе, — отвечает она.
Но нам не понадобится. Мы сами можем сделать это, по крайней мере.
— Кейт! — зову я дочь на следующее утро. — Пора идти!
Анна сидит на коленях у Занни. Она вынимает изо рта большой палец, но не говорит «до свидания».
— Кейт! — снова кричу я. — Мы уходим!
— Как будто вы и правда уйдете без нее, — усмехается Джесс, отрываясь от пульта игровой приставки.
— Она этого не знает. Кейт! — Вздохнув, я быстро поднимаюсь наверх по лестнице в ее спальню.
Дверь закрыта. Тихо постучав, я открываю ее и вижу Кейт. Она старательно застилает постель. Лоскутное одеяло натянуто так, что, если бросить на него монетку в десять центов, она подпрыгнет; подушки тщательно взбиты и положены строго по центру. Мягкие игрушки, как святыни, рассажены на подоконнике в строгом порядке от больших к маленьким. Даже обувь аккуратно убрана в шкаф, от обычного беспорядка на столе не осталось и следа.
— Вот это да! — Я не просила ее делать уборку. — Очевидно, я оказалась не в той спальне.
Кейт оборачивается:
— Это на случай, если я не вернусь.
После рождения первого ребенка я, бывало, по ночам лежала в постели и представляла себе всевозможные страшные напасти: ожог медузой, проглоченную ядовитую ягоду, улыбку страшного незнакомца, нырок в мелкий бассейн. Малыша подстерегает столько опасностей, что кажется невозможным для одного человека сохранить его целым и невредимым. Пока мои дети подрастали, грозящие им беды меняли очертания: надышаться клеем, неудачно поиграть со спичками, позариться на маленькие розовые таблетки, которые продают под трибунами школьного стадиона. Не спи хоть ночь напролет, и то не переберешь в голове все то, из-за чего можно потерять любимое дитя.
Теперь мне кажется, это больше чем гипотеза, что родитель, узнав о смертельной болезни ребенка, может повести себя двояко: или растекается лужей, или принимает пощечину и заставляет себя поднять лицо в ожидании следующего удара. В этом мы, вероятно, похожи на пациентов.
Кейт лежит на кровати в полубессознательном состоянии, из груди струйками фонтана торчат трубки капельниц. Химиотерапия привела к тому, что ее вырвало тридцать два раза, губы у нее потрескались, слизистая рта так сильно воспалилась, что голос звучит, как у больной с кистозным фиброзом.
Она поворачивается ко мне и пытается что-то сказать, но вместо этого выкашливает сгусток флегмы и, задыхаясь, поизносит:
— Тону.
Приподняв отсасывающую трубку, которую она сжимает в руке, я прочищаю ей рот и горло.
— Я буду делать это, пока ты лежишь здесь, — обещаю я, и так получается, что начинаю дышать за нее.
