— Затем, что сейчас ты как будто шест проглотила, и снять обувь — это единственный подходящий для всех возрастов способ, какой я могу придумать, чтобы помочь тебе расслабиться. — Он сам разувается и ступает босыми ногами на растущую вдоль края парковки траву. — Ах! — с наслаждением вздыхает Кэмпбелл и раскидывает руки. — Давай, Джуэл, лови момент! Лето почти закончилось, успей насладиться им, пока не поздно.
— А как насчет соглашения сторон…
— Сказанное Сарой не изменится от того, снимешь ты обувь или нет.
Я до сих пор не знаю, взялся он за это дело, потому что гонится за славой, хочет попиариться или просто решил помочь Анне? Мне хочется верить в последнее. Ну не идиотка ли я? Кэмпбелл терпеливо ждет, собака сидит у его ног. Наконец я развязываю шнурки и стягиваю с ног носки, ступаю на узкий газончик.
По-моему, лето — это коллективное бессознательное. Мы все помним мелодию песни продавца мороженого; помним, как горят бедра, когда съезжаешь по раскаленной солнцем горке на детской площадке; мы все лежали на спинах с закрытыми глазами, ощущая пульсацию под веками, и надеялись, что этот день протянется чуть дольше, чем предыдущий, хотя на самом деле все двигалось в обратном направлении.
Кэмпбелл присаживается на траву:
— Каково второе правило?
Он улыбается мне, и я теряюсь.
Вчера вечером бармен Севен сунул в мою выжидательно протянутую руку бокал с мартини и спросил, от чего я прячусь.
Я глотнула, прежде чем ответить, и напомнила себе, почему ненавижу мартини — он горчит, это, конечно, важно, но, кроме того, имеет привкус разочарования.
— Я не прячусь. Ведь я здесь, правда?
Для завсегдатаев бара время было еще раннее, обед. Я заглянула сюда по пути домой с пожарной станции, где встречалась с Анной. Двое парней сидели и любезничали в угловой кабинке, одинокий мужчина расположился на другом краю барной стойки.
— Можно переключить канал? — Он махнул рукой на телевизор, где транслировались вечерние новости. — Дженнингс милашка, он круче, чем Брокау[34].
Севен пощелкал пультом и вернулся ко мне:
— Ты не прячешься, просто сидишь в баре для геев во время обеда. Ты не прячешься, но надела этот костюм и носишь его, как доспехи.
— Ну, мне определенно нужны модные советы от парня с пирсингом на языке.
Севен приподнимает бровь:
— Еще один мартини, и я смогу убедить тебя сходить к моему мастеру и сделать пирсинг. Можно смыть с волос девочки розовую краску, но корни останутся на месте.
— Ты меня не знаешь.
Посетитель на другом конце бара поднял голову, посмотрел на Питера Дженнингса и улыбнулся.
— Может быть, — сказал Севен, — но ты тоже.
Обед состоит из хлеба и сыра — точнее, багета и грюйера — на борту тридцатифутовой парусной яхты. Кэмпбелл закатывает штанины, как потерпевший кораблекрушение, настраивает такелаж, дергает веревки и ловит ветер, пока мы не оказываемся далеко-далеко от побережья Провиденса. Город превращается в цветную линию, мерцающую на горизонте ожерельем из драгоценных камней.
Через некоторое время мне становится ясно, что Кэмпбелл не поделится со мной скупой инсайдерской информацией, пока не будет съеден десерт, и я сдаюсь. Ложусь на бок, кладу руку на спину дремлющего пса. Смотрю на отпущенный парус, который пеликаньим крылом трепещет на ветру. Кэмпбелл поднимается ко мне из трюма, где искал штопор, с двумя бокалами красного вина. Он садится с другой стороны от Джаджа и чешет пса за ушами.
— Ты когда-нибудь представляла себя животным?
— Фигурально? Или буквально?
— Риторически, — отвечает он. — Если бы ты не вытянула эту человеческую карту.
Я ненадолго задумываюсь.
— Вопрос с подвохом? Если я назову кита-убийцу, ты заявишь, что я безжалостная, хладнокровная придонная рыба?
— Киты млекопитающие, — говорит Кэмпбелл. — И нет, это простой вопрос для поддержания непринужденной беседы.
Я поворачиваю голову:
— А кем бы был ты?
— Я первый спросил.
Так, птицы не обсуждаются — я слишком боюсь высоты. Не думаю, что правильно настроена, чтобы быть кошкой. Жить в стае с волками или собаками тоже не для меня — я, скорее, одиночка. Думаю, не сказать ли «долгопят», чтобы выпендриться, но тогда он спросит: что это, черт возьми, такое? А я не могу вспомнить, грызун это или ящерица?
— Гусем, — наконец решаюсь я.
Кэмпбелл покатывается со смеху:
— Матушкой? Или Глупым?
Выбор пал на гусей, поскольку они создают пары на всю жизнь, но я скорее прыгну за борт, чем скажу ему это.
— Ну а ты?
Однако Кэмпбелл не отвечает мне прямо.
— Когда я задал тот же вопрос Анне, она сказала, что хотела бы быть фениксом.
В голове у меня встает образ мифической птицы, восстающей из пепла.
— Но их не существует.
Кэмпбелл гладит собаку по голове:
— Она сказала, это зависит от того, есть ли тот, кто может их видеть. — Потом он смотрит на меня. — Как она тебе, Джулия?
Вино вдруг становится горьким на вкус. Неужели все эти чары — пикник под парусами на заходе солнца — были напущены, чтобы склонить меня на его сторону в завтрашнем слушании? Мои рекомендации как опекуна от суда окажут большое влияние на решение судьи Десальво, и Кэмпбелл это знает.
