...Там ты воздвигнешь алтари и крылья развернешь, И слову одному сто тысяч мук найдешь...
Чарли Холлоуэй стоял на крыше своей галереи и смотрел ввысь. Октябрьский день близился к вечеру, было уже около пяти часов, и серое небо над Ванкувером усыпали тысячи черных штрихов. Вороны, летящие на юго-восток, в трущобы Барнэби, куда они привычно направляются на исходе дня. Чарли знал, порой о воронах говорят: "их было убийственно много". Интересно, как бы вы назвали вот это? "Резней"? "Холокостом"?
Еще несколько минут Чарли наблюдал за тем, как мимо проносились, в попытке опередить падавшее за горизонт солнце, отставшие вороны, а потом снова выбрался на пожарную лестницу и спустился в аллею. Его ассистент Фальми стоял, прислонившись к стене у распахнутой двери черного выхода, покуривая ароматизированную гвоздикой сигарету. Сегодня его готический прикид особенно вычурен: торчащие пучки черных волос благодаря какому-то колдовскому лаку превращены в твердые шипы, каждый сантиметр открытой кожи отливает мертвенной белизной, а в носу, в бровях и в нижней губе блестят колечки или серьги. Джинсы в обтяжку сшиты из черного латекса, а блуза – из лохматых обрезков ярко-оранжевого промышленного пластика. В соски и пупок продеты серебряные гантельки. Черные ботинки на высоком каблуке аккуратно зашнурованы до колена. На правом предплечье красуется свежая татуировка – обнаженная женщина, распростершаяся на оскаленном клыкастом черепе.
– А ворон-то и отсюда видать, – заметил Фальми своим тонким голосом.
– Да, но отсюда не видно, как они заполняют все небо, – объяснил Чарли. – Пространство, перспектива – вот это мне по душе.
– Доходы да нажива, вот что тебе по душе, – не согласился Фальми. Он выронил из пальцев гвоздичную сигарету и тщательно растоптал ее толстой подошвой ботинка.
Чарли хохотнул. Фальми прекрасно знал, что Чарли держит его при себе ради имиджа, а язвительность в этот имидж входила.
– Все готово? – спросил Чарли, когда они зашли внутрь.
– Уже заканчивают расставлять съестное, – ответил Фальми. – Можно начинать.
Чарли суетился, проверял последние мелочи. Он ожидал, что на сегодняшний фуршет по случаю открытия выставки явится цвет бомонда и множество журналистов; эту публику следовало вволю накормить, чтобы настроить ее поблагодушнее.
В парадную дверь постучали.
– Мы еще не открыты, – объявил Чарли, подходя к стеклу. Стоявший по ту сторону мужчина с затуманенным взором и недельной щетиной на подбородке выглядел неряшливо. Видимо, бродяга, пришедший в надежде урвать пару бесплатных бутербродов и стаканчик вина...
И тогда Чарли узнал его.
– Бог ты мой! – сказал он. – Джек?
Быстренько отперев дверь, он приоткрыл ее.
– Привет, Чарли, – поздоровался Джек. – Найдется минутка-другая для старого клиента?
– Конечно-конечно, – сказал Чарли. – У нас тут открытие, но оно еще только через час, и до тех пор мне нечем заняться.
Джек вошел внутрь. Чарли подумал, что он ужасно выглядит, но вслух этого не сказал. Он знал, через какие потрясения прошел Джек.
– Давненько от тебя не было вестей, – сказал Чарли. – Как идут дела?
– Признаться, не очень хорошо. Я вроде как... скитался.
Чарли закивал.
– Ну да. Давай-ка мы с тобой присядем, выпьем вина, поделимся новостями. У Фальми все под контролем.
Джек перевел взгляд на секретаря и помощника Чарли, который одарил его ответным взглядом, окрашенным то ли радушной, то ли презрительной ухмылкой.
– Давай, – согласился Джек. – Звучит заманчиво.
Чарли провел его в галерею. Фуршетный стол вдоль одной из стен был уставлен деликатесами: копченые устрицы, пате, жареная во фритюре восточноиндийская пакора. Проходя мимо бара, Чарли кивнул бармену и прихватил бутылку красного вина и два бокала.
– Открой еще одну, Пауло, пусть подышит, – сказал Чарли. – Это для нас.
