После того дня все стало иным. Живая рана в груди — только так и не иначе могу я назвать историю моей любви к ангелу из Галилеи. Меня свела с ума его безмерная нежность, его загадка и его молчание выбили меня из колеи. Мое время остановилось, и я начала жить в его времени, а не в том, что показывают часы. Моя грудь открылась дуновению могучих ветров, пришедших издалека. Тем утром в пещере внутри меня разверзлась кровоточащая рана, кап-кап-кап — сочились из моего сердца красные капли, наполняя источник моего счастья и моего горя. Мне стыдно признаваться, так уже не говорят, но я утверждаю, что мое чувство к нему было агонией пылающего сердца, которое истекает кровью от любви.
Нет ничего ужаснее, чем искать общественный телефон в нашем городе. Если удается таковой обнаружить, то выясняется, что у него вырвана трубка, если есть трубка, не хватает диска и нельзя набрать номер. Внутри телефонных кабинок люди делают странные вещи: справляют нужду, большую и малую, пишут лозунги, взрывают петарды — все что угодно, но только не звонят. В Галилее, где частных телефонов не хватало, было два автомата, оба растерзанные с особой жестокостью. Орландо проводил меня в булочную соседнего квартала, там находился еще один, который, по слухам, работал.
Когда наконец я смогла поговорить со своим шефом, он высказал мне много такого, чего я предпочла бы не слышать. Он спросил, где я шляюсь, не считаю ли я, что мне дали отпуск, сказал, что я прислала ему какую-то чушь, которую нельзя печатать, и вообще, что я о себе возомнила.
— А фотография ангела? — отважилась спросить я. — Фотография получилась?
— Фотография? Ангела? Темное пятно.
— А статья, она вам не понравилась?
— Она не подходит, понятно? Суеверия бедняков никому не интересны!
Я должна была срочно придумать что-то и явиться в редакцию, иначе меня вышвырнут вон, поэтому мы вернулись в Галилею, и Орландо проводил меня до единственного угла, где была надежда дождаться автобуса. По дороге с нами случились две вещи.
Во-первых, с неба начали падать крупные редкие капли, которым я не придала значения, но которые взволновали Орландо.
— Что в них странного? — спросила я. — Разве вчера не лило как из ведра?
— Это другой дождь.
— И чего же в нем другого?
— С этого начинается всемирный потоп.
— Кто тебе сказал?
— Так сегодня утром объявили сестры Муньис. Мол, если сегодня начнется дождь, то он уже никогда не остановится.
— А кто такие сестры Муньис?
— Они живут в нашем квартале, Руфа и Чофа, делают мармелад и сладости.
— А что сестры Муньис знают о дождях?
— Они хорошо разбираются во всяких знамениях. И знают такие пророчества, которые только Папе Римскому известны и которые он до сих пор не захотел открыть, например пророчества пастушков из Фатимы[12].
— А до сестер Муньис-то как он дошел?
— Им рассказали тетки Саенс.
— И что же это за пророчества?
— Чофа и Руфа рассказали только об одном. Вернее, Чофа Муньис, она известная болтушка. Из Руфы невозможно вытащить ни слова, а Чофу стоит только зацепить… Достаточно просто сказать: «Вы ничего не знаете…», и она чувствует, что задета ее гордость, и начинает рассказывать. Однажды она раскрыла одно из пророчеств.
— Какое?
— Падение коммунизма.
— Тоже мне подвиг!
В тот момент сестры Муньис не казались мне достойными доверия. Но несколько часов спустя полил поистине библейский ливень, что вынудило меня признать их провидческий талант. Хотя, по правде сказать, разрушение Галилеи дождями было делом столь же легко предсказуемым, как и падение коммунизма.
Второе событие, в которое мы с Орландо оказались вовлечены, было связано с парой свежих граффити, нарисованных на стене. Оба были подписаны «С.Ф.А.», и одно гласило: «Ангел — ублюдок», что, в общем-то, не таило в себе ничего нового, хотя и свидетельствовало о повышении уровня агрессивности в квартале. Другая надпись привела Орландо в такое бешенство, что он плюнул на стену и двинул по ней ногой: «Орландо — сын священника Бенито».
Орландо — сын священника Бенито? Я видела, что он очень возмущен, потому только и спросила, словно между прочим: «Как зовут твою маму?», но он ответил мне уклончиво, а вскоре подошел автобус, на котором я смогла уехать.
Через окошко я видела, что Орландо остался стоять под мелким дождем, который постепенно становился не таким уж и мелким.
