Как это сладко, как приятно осознавать свою власть, и особенно – чувствовать ветерок приближающейся свободы. Хотя праздновать рано: дело еще не доведено до конца. Остается парочка штрихов ― и шедевр готов.
– Что ты имеешь в виду? – произносит отец, который постепенно приходит в себя и, кажется, начинает догадываться, о ком говорил Назарий. – Что она… она…
Назарий разводит руками с таким выражением лица, будто вещь, о которой он собирается сказать, и так слишком очевидна.
– Что Сима вполне может быть твоей дочерью! Я говорил с ней, многие детали сходятся.
Отец снова отмахивается, но теперь уже не очень уверенно.
– Это невозможно. Во-первых, ее зовут не Сара. А во вторых…
– А во-вторых – она ищет тебя, – продолжает за него Назарий. – Разве этого недостаточно?
– Она совсем на тебя не похожа, – отец никак не может оправиться от того, что услышал.
– На меня? – Назарий находит в себе силы улыбнуться. – У Сары ведь были черные волосы. Она похожа на маму, а я всегда был твоей копией.
Отец вместо ответа поднимает глаза и смотрит выше на стену.
Назарий следит за его взглядом. Здесь, в его комнате, над креслом висит портрет в широкой рамке. Отец ранее вложил в него все мастерство, на какое был только способен художник-любитель. Женщина, изображенная на картине, смотрит вдаль, сквозь мужчин, которые словно застыли, мыслями возвращаясь в прошлое. Еврейские черты лица придают портрету некую скорбность, а бледная кожа словно напоминает о том, что ее душа давно находится в ином мире. Она играет на арфе, и если прислушаться, можно было услышать едва уловимые звуки струн, музыку, которая осталась в прошлом, затихая и удаляясь с каждым годом все дальше.
Все дети считают маму красивой. Назарий же сейчас особенно осознает, что внешнее очарование – не главное, что было в его матери. Единственное, что всегда восхищало его и приводило в восторг, были ее глаза, которые взяли от еврейских корней свою черноту. И они были отнюдь не голубые, как небо в знойное лето – как у Симы. Но в них была жизнь, стремление к прекрасному. В них была любовь… Которая принадлежала чему-то или кому-то другому, но не его отцу.
На мгновение Назарию кажется, что лицо на портрете действительно очень напоминает Симу. Даже не в сходстве черт здесь дело, а чем-то другом. Будто умершая женщина передала по наследству сироте из приюта свой удел – жить так, как хотят того другие. И никогда из-за этого не стать счастливой.
Но что это с ним? Он ведь ни капли не верит, что его мать – мать Симы. Это какой-то бред. Нет, они совсем не похожи, ни малейшего сходства, ведь у его матери волосы завивались кольцами, и цвет глаз другой, и нос с горбинкой, а у Симы прямой. В отличие от своего отца, он-то знает правду…
– Конечно, я попробую опять навести справки, – слышит Назарий осипший голос отца. – Если нужно будет, снова попытаюсь съездить в Германию. Не думай, что я вот так поверил тебе. Все это очень подозрительно и не похоже на правду.
При этом голос его дрожит, словно он не верит собственным словам и говорит их только потому, что так нужно.
Позже Назарий лбом прислоняется к холодному стеклу окна, стараясь унять внутренний жар. Но это только начало. Он отдает себе отчет в том, что начал нечестную и даже страшную игру. Отступать некуда, хотя конца этой игры не видно. Проблема не в отце, а в нем самом. Ведь таких девушек он не встречал. И не встретит. Это что-то особенное. Это настоящее, живое. То, что волнует душу и заставляет ее трепетать. Это сама чистота, правда в ее обнаженном виде. И все это дико рушит все его планы.
Но что такое мимолетное восхищение идеалом по сравнению с жизнью человека?
Как бы там ни было, он не предаст Фролыча.
И не только потому, что тот помогал ему делать уроки и никогда его не бил. И не потому, что Фролыч не проклинал его отца за такую судьбу. И дело было не в долге, о котором Назарий так часто говорил. Было нечто другое, достаточно сильное, в чем он никому не признавался, только себе, да и то, давно избегал этих мыслей. А раньше – сколько раз Назария подмывало назвать его папой! Но он втайне мечтал, что Фролыч сам ему предложит. А тот все не предлагал. Вообще Фролыч поначалу только закатывал глаза от его внимания, а потом вдруг перестал, начал смотреть мягче, внимательно слушать. В его глазах иногда даже появлялось некое сострадание – к нему, сыну очень плохого человека. Однажды так вышло, Назарий до того проникся его жизнью, что ему даже не хотелось уходить. Он его обнял и сказал, что он ему как папа – в детской простоте. Но Фролыч тотчас его отстранил от себя, поставил перед собой. Его лицо сделалось серьезным и даже суровым. «У тебя есть отец, – сказал он тогда. – Всегда помни об этом и никогда не называй меня так». Назарий помнил. А что еще ему оставалось делать? Он был бы и рад забыть… но это невозможно.
