Но в голове уже зреет незамысловатый план, который осуществить абсолютно несложно. Во всяком случае, даже если Симе взбредет прийти сюда еще раз, Фролыч уже не будет так ею восхищаться.
– Сима очень талантлива, – Назарий осторожно прощупывает почву словами. – Я знаю, как хорошо ты разбираешься в искусстве. Тебе наверняка хотелось бы с ней поговорить о картинах и живописи?
– Не знаю, возможно ли это, – рассеянно отвечает Фролыч.
– Она очень увлечена живописью, – продолжает Назарий. – Ценит красоту и все прекрасное. Ее так восхищает все, что радует глаз. Но… мне кажется, что она не придет к тебе даже за своей папкой.
– Она больше не придет, это ясно, – бормочет Фролыч, не поднимая глаз. – Но если ты как-нибудь встретишься с ней, то можешь ей передать? Передай ей все, что я говорил о ее рисунках. Пусть продолжает делать то, что у нее так замечательно получается. Нельзя, чтобы такой талант пропал!
– О, Сима и так в курсе о том, что она гениальна, – фыркает Назарий. – Хочешь, чтобы она вообще вознеслась?
– Почему? Насколько я знаю, художнику не будет лишним доброе слово, – Фролыч смотрит на него внимательно, словно пытается разглядеть хорошо скрытую правду. – К тому же я бы не стал хвалить то, что этого не стоит.
– Мне неприятно говорить об этом, – Назарий отводит взгляд. Пока у него все идет как надо, но глаза могут выдать ложь. – Но она этого не заслуживает. Твои вдохновляющие слова никто не оценит.
– Я не понимаю, что ты имеешь в виду, – говорит Фролыч, кладя рисунок обратно в папку и беря ее под мышку. – Может быть то, что я для нее не авторитет в вопросах искусства? Это правда. Ведь она ничего обо мне не знает.
– Даже хуже, чем не авторитет, – Назарий делает каменное лицо. – Ей просто не хочется знать ни о чем, что связанно с тобой.
Фролыч не отвечает ему на это. Он хорошо понимает, что Назарий имеет в виду – это видно по потемневшим, как будто бы от боли, синим глазам и скорбно поджатым губам.
– Да. Я выгляжу отталкивающе, а ее интересует только то, что радует глаз, – говорит он с плохо спрятанной горечью.
– Мне жаль, – Назарий кладет ему руку на плечо. – Не многие могут увидеть то, что спрятано внутри. В основном все смотрят на оболочку и делают неправильные выводы. Сима не исключение. Хотя тебе и кажется, что она чересчур талантлива, в душе она слишком примитивна. Ее приводит в шок все, что не попадает в ее понятия красоты.
– Надеюсь, она уже отошла от того шока, – сухо говорит Фролыч, снимая его руку с плеча. – Я хорошо помню, с каким ужасом она на меня смотрела… да и все остальное тоже. Все было неправильно.
– Мне хотелось бы тебя успокоить, – говорит Назарий, – но не хочу обнадеживать напрасно. Я вообще не хотел о ней вспоминать! Но так вышло, что ты достал эти рисунки, и мы заговорили о ней. Нет, она все еще в шоке. Она ничего не забыла. Мало того, она вела себя очень нетактично по отношению к тебе.
– Ее можно понять, – отмахивается Фролыч. – Она очень испугалась.
– Этим она могла задеть твои чувства! – горячо проговаривает Назарий. – Ты, как и любой другой человек, заслуживаешь уважения. Если бы она только почувствовала себя виноватой и раскаялась, что вела себя так ужасно! Но нет, куда там.
– Видно, что эта девушка не умеет лукавить, – говорит Фролыч, отойдя к окну.
– Не в лукавстве дело. Я бы мог понять, если бы ей потом стало стыдно, ведь каждый может ошибиться или не справиться с собой, – собравшись с духом, говорит Назарий. – Но все это не про нее: она может обидеть тебя и наговорить всяких гадостей. Конечно, виной всему детдомовское воспитание, вот она и ведет себя, как дикарка. Но как бы там ни было, не нужно тебе с ней видеться.
– Странно. Мне она показалась, наоборот, очень воспитанной, – совершенно охрипшим голосом говорит Фролыч, водя пальцами левой руки по стеклу.
– Ты же знаешь, я никогда тебе не вру, – говорит Назарий. – Я бы не хотел рассказывать подробности, но ты не представляешь, как я разозлился после ее слов! Я решил, что больше не буду ни помогать ей, ни связываться с ней.
– Ты же говорил, что она твоя сестра! – напоминает Фролыч. – Что-то изменилось?
– Она может стать моей сестрой, – конфузится Назарий. – Мой папаша так считает, и он ее скоро удочерит. Но это неважно, ведь это вообще не мои дела, и я не обязан с ней общаться после того, как она обозвала тебя уродом, сказала, что тебя надо показывать в фильме ужасов и твоей фотографией – пугать непослушных детей.
Фролыч не отвечает. Да и что тут можно ответить. Он только судорожно сжимает ручку оконной рамы. Второй рукой он прижимает к себе папку, не отпускает ее, хотя должен был откинуть ее от себя, как нечто недостойное его внимания.
Назарию в какой-то момент кажется, что он перегнул палку. Он ни за что бы не сказал Фролычу ничего подобного, если бы ситуация не начала выходить из-под контроля.
– Прости, – Назарий не решается к нему подойти. На душе так скверно, будто он сам от себя сказал все эти грубые слова. – Прости меня, пожалуйста. А эти рисунки… можешь их сжечь или выбросить.
