Дом в четыре этажа встречает ее как обычно, сдержанно, хотя уже не так холодно, как раньше. Ее даже привлекает ветхость посеревших от времени кирпичей, тишина, таинственность, которая окутывает четырехэтажку и безлюдный дворик. Здесь ее больше не встретят сурово. Во всяком случае, она на это надеется.
Сима топчется в нерешительности, после чего, вздохнув, входит в подъезд.
Перед глазами все кружится, пол уходит из-под ног. Как в тот день, когда у нее забрали отца.
Очень, очень хочется пить.
И согреться.
Для этого надо собрать последние силы и подняться на четвертый этаж.
Сима понимается. А перед глазами мелькают картины – цветные, яркие. Они сменяются темными одноцветными однообразными рисунками.
Бездомная. Она не думала, что это случится так скоро.
Найдется ли для нее место в Новых Лучах?
Одна ступенька, вторая третья…
Двухэтажный особняк с колоннами и большим крыльцом блекнет, краски его меркнут. Где-то там суетится Назарий, такой прозрачный, что его можно проткнуть рукой. Валерий Романович возвышается над домом, как массивная глыба, которая пугает своими размерами и чернотой.
И Фролыч. Он тоже почему-то здесь, но живой, настоящий, не черно-белый и не сотканный из воздуха.
От того, что он рядом, становится как-то спокойнее.
Только второй этаж. Половина.
Сима помнит все. Какого цвета была чашка, настолько горячая, что ее невозможно было взять в руки. На ней краснели цветы, золотилось несколько полосок по краям, а на боках прощупывались тонкие грани. И царапины на столе, их было много.
А еще – дверь с цветными разводами.
И картина во всю стену. Только она видится ей не черно-белой. На ней – зеленеющее дерево с необычными плодами. От легкого дуновения ветра трепещут мелкие листья, которые только недавно проклюнулись, будто уже наступила весна. Часы с кукушкой висят по центру и бьют ровный час. Конфетные обертки шелестят, блестят, летят со всех сторон прямо на милого, с мягкими крыльями ангела, которого она не рисовала…
Уже четвертый. Еще чуть-чуть.
Сима прислоняется к черной клеенчатой двери. Такой теплой, родной, домашней. Сколько времени она так стоит, неизвестно.
Находит себя сидящей под дверью. С трудом распрямляет затекшие ноги и медленно встает. Надо что-то делать, не нужно здесь сидеть. Но от холода руки ее плохо слушаются, все тело болит и саднит.
Вряд ли ее слабый стук донесется до хозяина квартиры. Но она уже слышит его шаги! А это значит, что скоро она попьет воды и сможет продолжать свой путь.
Фролыч, быстро глянув на нее из-под кустистых бровей, делает нечто удивительное, чего раньше не делал. Он берет ее за руку и быстро заводит в прихожую.
Сима старается не смотреть ему в глаза и вместо этого рассматривает его одежду – рубашку в крупную белую клетку на синем фоне, мелкие пуговицы. Их последний разговор был не из легких и то, что она здесь… Пусть он не подумает ничего такого. Она не передумала.
Он же не отпускает ее, и она чувствует, как сильно бьется пульс у него на запястье.
Она осторожно отнимает руку и сжимает обе перед собой.
Он долго на нее смотрит. Даже делает жест, будто хочет погладить ее по плечу, но отводит руку и вместо этого передвигает мелочи, лежащие на полочке.
– Тебе не нужно было тогда уходить, – говорит он.
Сима передергивает плечами.
– Я уезжаю, – быстро говорит она. – Вот… пришла попрощаться.
И тут же поджимает губы, чтобы не расплакаться.
Фролыч так долго молчит, что Сима не выдерживает и поднимает на него глаза.
– Разве вы не хотите узнать, куда я еду? – спрашивает она, сглотнув. Голос подводит ее, грозя сорваться в любую минуту.
– Ты собираешься ехать куда-то… вот в этом? – он слегка тянет за рукав старого свитера.
– Я хочу найти место, где родилась. Там могут быть следы… – она мешкает, прежде чем сказать, – моего отца.
– Найти место? – переспрашивает Фролыч. – Выходит, ты даже не знаешь, куда едешь.
– Не знаю, где оно, но надеюсь, что найду, – шепчет она, опуская голову.
Она снова сглатывает – в горле застрял огромный ком, и слова даются с трудом.
– И что ты там забыла? – грубовато спрашивает Фролыч своей манере. Но от звука его хриплого голоса ей как будто становится легче. Как будто он говорит ей – оставайся! Завуалировано и немного неуклюже, но именно это он имел в виду, а не что-то другое.
А когда Фролыч снова подходит к ней и кладёт руку на плечо, не остается больше сил сопротивляться тому, что происходит внутри.
– Он хочет удочерить меня насильно! Он говорит, что он мой родной отец, а я – его дочь, Сара! И та картина… картина с ангелом на стене в его кабинете… Она такая же, совсем, как те, в галерее… те же оттенки, стиль… Этого не может быть. Ведь я помню отца. Как я могу поверить в эту ложь?
