Она плачет, закрываясь одной рукой. Вторая рука ослабевает, и Сима роняет сумку на пол. Краем глаза она видит, как Фролыч поднимает сумку и держит ее так, будто теперь это его собственность. В его глазах загорается огонь, и снова этот полубезумный взгляд, который так напугал Симу когда-то. Он сжимает руку вместе с сумкой в кулак так сильно, что аж трясется. Он зол и не скрывает этого. Но он смотрит не на Симу, а в сторону, в одну точку.
– Тебе не нужно никуда ехать, – хрипло произносит он и идет к цветной двери с разводами. Сима с замиранием сердца глядит, как он нажимает на нее, наваливается, и только тогда дверь поддается. Сима даже плакать перестает, с нарастающим любопытством вглядываясь в темноту – что же за ней скрывается?
– Здесь тебя никто не станет искать, – говорит Фролыч, стоя к ней спиной и закрывая собой проход в таинственную запертую комнату.
Сима не находит слов. Да и зачем нужны слова? Она подходит к нему, робко поглядывая на него и не решаясь спросить, что там.
Фролыч открывает цветную дверь еще шире и кивком головы приглашает ее войти.
Сима доверчиво ступает за порог. Сначала там темно, а потом Фролыч нажимает на выключатель – загорается такой яркий свет, что у нее рябит в глазах, и она не сразу видит, что…
Вся комната увешана картинами разной величины в широких и тонких рамках с позолотой, черной окантовкой, белых и даже прозрачных. Это словно миниатюрная галерея, но в то же время комната – ведь здесь и старый объемный телевизор, и маленький журнальный столик с полированной поверхностью, и даже сложенный диван в углу с простенькой велюровой бордовой накидкой.
– Ого, сколько картин! Почти так же много, как в галерее моего папы… А что это? – она упирается взглядом в мольберт, стоящий рядом стул, несколько толстых кистей, разбросанных на другом столе побольше, у окна. – Вы разве художник?
– Что-то вроде того, – небрежно проговаривает Фролыч, войдя вслед за ней.
Так вот откуда цветная грязь под ногтями!
И запах… Точно так же пахло дома, когда отец раскладывал свои принадлежности и начинал рисовать.
– Это краски так пахнут? – не удерживается Сима.
– Это растворитель, – поясняет Фролыч. – Противный, но без него никак. Не переживай, я сейчас проветрю.
Сима проходит на середину комнаты. Со всех сторон ее окружают картины – пестреют пейзажи, мелькают дома, лица. Здесь словно отдельная жизнь, очень похожая на настоящую. Но в то же время эта комната была особым миром, закрытым от людей.
– Почему вы заперли эту комнату? – ее голос невольно дрожит. – Зачем прятать такую красоту?
– Я не запирал, – косится на нее Фролыч.
– А почему я тогда не смогла открыть?
– Да просто дверь старая, заедает.
– Это невероятно, – выдыхает она, подходя поближе к полотнам.
Фролыч смущенно отворачивается. Симе кажется, что ему неловко находиться в этой комнате, показывать ей свои творения. Он будто бы не привык к тому, чтобы хвалили его картины, да и вообще смотрели на них.
– Эти картины не самые лучшие, – говорит он, откашлявшись. – Их все равно никто не купит, поэтому… хвастаться, как говориться, нечем.
Сима все смотрит и смотрит. Теперь она видит не пеструю массу, а отдельные картины. И с ней происходит что-то удивительное, но ей пока сложно объяснить, что именно.
– Странно, – бормочет она. – Очень странно.
– А твои рисунки у тебя с собой? – спрашивает он как по заказу.
– Теперь я понимаю, почему вы их так долго мне не отдавали, – говорит она, не отрываясь от картин. – Жаль, что я раньше об этом не знала. Это все именно так, как я сама видела в цвете!
– Ничего ты не понимаешь, – говорит он.
– В этой папке я хранила всю свою жизнь, – заикаясь от волнения, продолжает она. – Там портреты людей, которые мне дороги. Но самое драгоценное – это мои воспоминания о детстве. Вот же, вот – это наш дом, вот дворик, а вот качели, и страшная вышка у кургана, совсем как настоящая! Как красиво… А вот соседки на лавочках – вы очень точно их нарисовали. Они часто угощали меня сладостями. А это конфеты от папы, вот его кресло-качалка, его огромный мольберт и кисти! Надо же! Как будто я побывала снова в прошлом, рядом с ним… Только нет его самого – у меня так и не получилось нарисовать его правдоподобно.
– Я заметил, – сухо отвечает Фролыч.
– Но это не страшно, – весело говорит Сима, с наслаждением впитывая в себя краски, звуки – да, звуки, они словно слышатся из картин. – Ведь скоро я его увижу и тогда нарисую его портрет.
– Я их давно хотел показать тебе, – говорит он.
– Показать мне? – Сима смотрит на него, и ее снова, как и раньше, охватывает волнение, когда она видит в его взгляде непривычную мягкость. – Вы все это нарисовали… для меня?
– Я был почти уверен, что этого не случится, – говорит он и начинает поправлять картину с креслом. ― Поэтому я… неважно. Я забыл проветрить.
Фролыч идет к окну. Сима останавливает его мягким движением.
– Мне нравится запах растворителя, – уверяет она. – Я сейчас попью водички, и мне станет здесь у вас совсем хорошо.
Она идет к двери, но Фролыч со своей хромотой довольно быстро преграждает ей путь.
