Мне припомнились слова Гения о том, что место главного — с существенным отрывом от остальных — приоритета для моего собеседника уверенно делят его дочь и моя, и я в очередной раз подивился, как он мог обмануться такой противоестественной иллюзией. К сожалению, в минутной рассеянности я произнес это вслух — в ответ на что опекун моей дочери издевательски предложил мне самому в него вглядеться: прекрасно зная, что телепортация на землю для меня недоступна — не для изучения его давно уже набившей мне оскомину физиономии, а даже для воссоединения с моей дочерью.
Это был апофеоз лучезарно светлоликого фиглярства — поскольку моей дочери никакая опасность не угрожала, я закончил этот разговор.
На первом этаже меня встретили три пары по-разному прищуренных глаз.
— Чего это было? — подозрительно рыкнул карающий меч.
— Дара, — небрежно бросил я. — Звонила с днем рождения поздравить.
— У тебя день рождения? — просияла Татьяна.
— Возможно, — пожал я плечами. — Я забыл.
— Тогда мы все здесь присутствующие, — вскочив со стула, стал в позу римского оратора ее горе-хранитель, — с удовольствием присоединяемся к уже прозвучавшим поздравлениям и хотим пожелать тебе …
— Не надо, — поморщился я. — В целом, мне известно, что я желаю.
В тот момент больше всего я желал хоть какое-то время не видеть эти притворно-невинные светлоликие физиономии — и установить хоть какую-то связь с Искателем.
В последнем Неприкасаемые мне снова отказали. Мой аргумент, что Искателю уже противостоят два хранителя правящего течения, которые не привыкли уступать нам свою добычу, вызвал у моего мысленного собеседника всплеск энергичного веселья.
— С гонцами из той башни он уже тоже дело имел, — хохотнул, сообщил он мне. — Как правило, ими легче управлять — они более зашорены и охотнее следуют приказам.
Я был бесконечно рад его твердой вере в высочайшее мастерство Искателя, но случись тому начать одерживать верх, светлый хранитель — в лучших традициях правящего большинства — вполне мог настрочить донос на него своим хозяевам, что неминуемо привлекло бы пристальное внимание обоих течений — светлого для удержания своих позиций, нашего для расширения наших — именно к тому месту, где находятся моя дочь и юный стоик, что — особенно в отсутствие Гения — было верхом безрассудства.
Как не трудно догадаться, об этом я и сказал ей по телефону во время своего ближайшего визита в нашу цитадель.
— Да нет, — отмахнулась она от моих слов, — эта светлая не вредная. Она просто очень старается и всего боится. Это Аленка ее шпыняет — та от Олега не отходит, как у хранителей, вроде, принято, а Аленка ее от него отгоняет.
— А куда ее отец смотрит? — возмутился я. — Может, хоть ты ее к порядку призовешь?
— Ага, сейчас, — хмыкнула моя дочь. — Она чего-то совсем разошлась — никого не слушает. В жизни бы не подумала, что в ней такой чертенок сидит.
Удивительно тонкое замечание, вновь поразился я глубокой проницательности моей дочери. Ну что же, теперь любое вероятное расследование светлоликим придется срочно убирать под сукно: светлый хранитель подвергается регулярным и ничем не спровоцированным нападкам со стороны безгрешной наследницы правящего течения — в присутствии и при полном отсутствии сдерживающей реакции ее принадлежащего к той же хранительской когорте папаши — что можно объяснить только не имеющим границ попустительством со стороны последнего. В то время, как моя дочь, принадлежащая к нашему течению — якобы средоточию всех грехов — всегда умела создать вокруг себя атмосферу душевного расположения и взаимной симпатии.
Воистину, недаром говорят на земле: «В тихом омуте черти водятся» — мне вспомнились слова Гения об уникальности его мира и о возможности любых, самых невероятных метаморфоз в нем.
В последующие несколько дней я не раз возвращался к этой мысли.
Для начала меня несказанно удивил опекун моей дочери. В первую очередь тем, что сделал попытку самостоятельно снизить градус напряженности вокруг моей дочери и юного стоика вместо того, чтобы засыпать свое начальство жалобами с требованием изгнать нашего представителя с земли — хотя, с моей точки зрения, начать ему следовало с истинного источника этой напряженности, но то ли его дочь все еще была вне критики в его глазах, то ли эта критика не смогла превозмочь ее избалованность.
Вдобавок к этому, своей неуклюжей, по всей видимости, попыткой он создал ситуацию — наверняка неосознанно — сделавшую возможным установление контакта между мной и Искателем.
Если бы не угроза разбирательства светлоликих в непосредственной близости от моей дочери, я бы, скорее всего, сбросил его звонок — у него хватило ума набрать меня в самый разгар рабочего дня и с подкидышем, сидящим за своим столом буквально в двух шагах от моего. Бросив быстрый взгляд в сторону последнего, я с облегчением убедился, что он все также — как все последнее время — полностью поглощен своим экраном, но все же развернулся к нему в пол-оборота, поставил локоть на стол и прижал телефон к уху всей ладонью в позе задумавшегося мыслителя.
