— Злые, неумные, трусливые существа у власти. — Никита помолчал, устремив свои большие печальные глаза за окно, где желтел и осыпался старый клен. — Все заняты только одним — как бы сохранить свое место и наворовать побольше денег, и так снизу доверху. До самого верха… А если и вздумают совершить благое дело, то выходит черт знает что, потому что everything is rotten in the state of Denmark6. Князь Сергей пишет — императорская фамилия намерена, в случае если помещики воспротивятся указу об освобождении крестьян, бежать в Польшу и уж оттуда, из Варшавы, прислать указ. Это как?! Государь, намереваясь сделать добрый поступок, бежит из своей страны, трусливо, как изменник…
— Это подло, — громко сказал Артамон, и эхом как будто отозвалась вся комната.
— Подло, ты говоришь… и спрашиваешь, какова теперь российская жизнь, — произнес Александр Николаевич. — Суди же сам, какова она, если самодержец подает такой пример. Офицеры занимаются пьянством и развратом — ты не поверишь, как я рад, что ты побесился, а к ним не пристал. Солдаты забиты до полного отупения. Какой разительный упадок за пять лет! Чиновники развращены, простой народ доведен, кажется, до такого состояния, что и во Франции тридцать лет назад не видали…
— Какие надежды были пять лет назад! — Никита в отчаянии стукнул кулаком по столу. — И вот опять болото. Артамон, понимаешь ты, я не могу так, не могу! Не могу барахтаться в кислом болоте, помня еще воздух свободы! Ведь казалось, всё можно, только люби Бога и будь справедлив; ведь мы своими глазами видели, как это бывает, видели людей счастливых, вольных, взыскующих… но любое искание гаснет там, где нет свободы дышать! И я не могу и не желаю быть тепел или холоден, не желаю и отказываюсь!
Он помолчал, прислонившись лбом к стеклу, потом тихо сказал:
— Горько мне и больно… прости. Странно тебе, что я так раскричался?
— Нет, что ты, Никита. Говори, ради Бога, никто и никогда со мной так не говорил.
Никита пристально взглянул на него… У Артамона разгорелись глаза, как у четырнадцатилетнего мальчика, он сидел на самом краешке кресла, словно вот-вот был готов сорваться с места. Прежде чем Никита успел произнести хоть слово, Артамон заговорил сам — взволнованно и хрипло:
— Помнишь, Сережа как-то сказал — «золото, огнем очищенное»? Не знаю, откуда он это взял… но ведь хорошо. Ведь так?
Никита удивленно взглянул на кузена.
— Да… пожалуй.
— Так послушай… — Артамон подошел к окну и встал рядом, повернувшись, чтобы видеть Александра Николаевича. — Если будет вам нужен человек, готовый порешить разом… проще сказать, готовый на всё… ты знаешь, где его сыскать. Я готов на такую жертву.
— Да ведь ты не только свою, ты и чужую жизнь в жертву принесешь, — слегка улыбнувшись, заметил Александр Николаевич. — Ты в этом отдаешь ли себе отчет?
— Что ж, я готов… ведь я знаю, вы об этом тоже думаете — ты рассказывал про Якушкина… Так не довольно ли думать, не пора ли делать? Никита, Никита, я знаю, ты смеяться будешь… — Артамон стремительно заходил по комнате. — Скажешь: в обществе без году неделя, а уже с такими прожектами… Я знаю, знаю, что примкнул к вам совсем недавно, многого еще не понимаю, и вы, в конце концов, имеете право мне не вполне доверять, но — братья! — может быть, это сама судьба распорядилась? Ведь я не боюсь, совершенно не боюсь…
— Да я не сомневаюсь, что ты не боишься.
Артамон крепко стиснул руку кузена.
— Никита, дай мне слово… я не шучу!.. дай мне слово, что, как только вы решитесь, ты непременно дашь мне знать.
— Погоди ты, Артамон… — Тот ласково, но решительно усадил родича обратно в кресло. — Если вправду хочешь быть с нами, научись владеть собой. Ну, куда это годится — действовать впопыхах, как попало. Ты хотя бы представляешь себе, как это?
— Отчего же не представляю… и до нас бывали примеры. Кинжал, мне думается, верней всего. И сделать это надо непременно публично, например на бале. Кажется, и Jean Якушкин так говорил. Вы сами сказали: дурно таиться, затевая великие дела. — Артамон, говоря, переводил глаза с одного кузена на другого, словно и их приглашая вообразить те картины, которые вставали перед ним. — Пусть все знают, что это справедливый суд, возмездие… нет такого гражданина, который не имел бы права судить!
— Archange de la mort7… Не люблю Сен-Жюста. Террор и гильотина — именно то, чего в России допускать нельзя.
— Бог с ним, с Сен-Жюстом… так, к слову пришлось. Так что же, Никита, обещаешь? Как только вы решитесь действовать, хоть бы и в самое ближайшее время, я буду всецело к вашим услугам. Чем скорее, тем лучше…
Кузены переглянулись… им как будто стало неловко.
— А я тебе еще раз говорю, что такие дела не делаются наспех, — терпеливо повторил Никита, словно уговаривая разошедшегося ребенка. — Нанести решительный удар нетрудно — а что потом? Об этом ты подумал?
— Потом и видно будет.
Никита поднялся.
— Ты и сам, Артамон, когда успокоишься, возьмешь свой вызов обратно.
