– Я не о сокровищах, – ответил Азазель. – Я сам слышал, как он называл Князей Ада выжившими из ума дураками. У нас есть и другие свидетели, что подтвердят его слова перед Князьями… Так что ради мести за сына можно не только потерять остальных детей, но и восстановить против себя владык преисподней.
Он замолчал, глядя на Сэта испытующе. Сэт зло стиснул челюсти, некоторое время метал на Михаила и Азазеля испепеляющие взгляды, наконец прорычал:
– Давайте отложим этот… вопрос.
– Прекрасно, – воскликнул Азазель с облегчением. – Мудрое решение! Все нужно обдумывать и хорошенько взвесить. Возможно, найдем какие-то другие взаимоустраивающие формулы, что не ущемляют честь рода.
Сэт брезгливо поджал губы, взгляд его стал холодным и отстраненным.
– Вряд ли, – произнес он. – Ты Азазель!..
– Я самый, – подтвердил Азазель гордо.
– Не враг, – произнес Сэт ледяным голосом, – но отступник, а это еще хуже, чем прямой враг. Ты многих убедил отказаться от борьбы с небесами, Князья Ада это помнят и никогда не забудут.
Он потянул на себя повод, бехем глухо заворчал и медленно отступил на два шага. Остальные тоже подали животных назад, расступились.
Сэт повернул бехема и уже через плечо крикнул Азазелю с угрозой:
– Мы еще встретимся, Азазель!
– Рад был повидаться, – ответил Азазель миролюбиво. – С тобой всегда приятно иметь дело.
Сэт сверкнул очами, могучий и грозный, пришпорил бехема, и снова земля задрожала под тяжелой поступью гигантов.
Михаил с облегчением выдохнул, сердце колотится, сказал вздрагивающим голосом:
– Ну и жизнь у тебя… Вот так все время?
– Правда, здорово? – спросил Азазель.
– Гад ты бесчувственный, – сказал Михаил. – Все тебе хаханьки, а для него это всерьез! Да и для меня.
– Хаханьки, – согласился Азазель, – но вообще-то у меня не такая толстая кожа, как ты думаешь. Просто жить и не хаханьичать – в петлю полезешь, а так посмотришь под особым углом, чтобы смешное увидеть, и сразу отпускает. У тебя как с юмором?
– Юмор не для серьезных людей, – отрезал Михаил.
Он неотрывно смотрел вслед ускакавшим за основным отрядом всадникам, за ними взвилось почти такое же огромное облако пыли, как и за остальными.
– А что, – поинтересовался он, – ты в самом деле многих склонил смириться с волей небес?
Азазель фыркнул:
– Смириться? Ты слышал хоть раз, чтобы я употреблял это мерзкое слово? У великих героев, подобных мне, его нет, как у Суворова не было слова «ретирада».
– Но…
– А никаких «но», – отрезал он. – Какой довод может убедить смиряться или не смиряться, если там не созрели сделать это сами? Все меняются, Мишка!.. Лестно, когда мне приписывают такие деяния, но это так… как к Чапаеву присобачивают все анекдоты. Ты как?
Михаил ответил без уверенности:
– Могу набрать вдвое больше… или даже не знаю, но вроде бы для прыжка обратно должно хватить? Мне бы не хотелось здесь задерживаться.
Азазель кивнул:
– Да. Я тоже отдохнул.
– А ты, – спросил Михаил осторожно, – как… восполняешься? Тебе не хочется попробовать…
– Как попробовал Гамалиэль? – спросил Азазель. – Нет, даже не тянет. Я давно как-то определился, что мне можно и что неможно. Хотя рамки установил для себя ого-го какие широкие, но все-таки рамки, а выходить себе запретил. Уже знаю жизнь, я же учусь не только на своей дури.
Михаил заметил с холодком:
– Когда про человека говорят, что «знает жизнь», подразумевается, что не слишком честен.
– Честность, – парировал Азазель, – это синоним глупости. А я что, похож на дурака? Потому да, я знаю жизнь, и даже знаю ее хорошо!..
– А Гамалиэль?
Азазель помрачнел, на лице проступило выражение сожаления.
– Если бы только один Гамалиэль, – проговорил он с печалью. – Увы, он не один вышел за рамки… а я вот могу учиться и на чужой дурости, хотя на своей, конечно, запоминается лучше. Ну ты это по себе хорошо знаешь… Ладно, соберись. Я нацелюсь и задам вектор, а ты подключайся со всей своей первобытной дурью… Только мой дом не снеси.
Михаил спросил опасливо:
– А я могу?
– Нет, конечно. Хотя кто тебя знает, если дать тебе волю. Но я не дам… Я деспот, Миша. Только деспотия спасет мир!
Он крепко ухватил Михаила за локоть, мир застыл, а затем разом вспыхнул жарким огнем, словно они влетели в недра Солнца, тут же все поглотила извечная тьма, раздался грохот, в немыслимой дали проплыли обломки исполинских миров, в черноте двигаются страшные фиолетовые смерчи, что сметают звездные рои и закручивают их в спирали с жуткой скоростью все быстрее и быстрее, в темноте появляются непонятные дыры, ведущие в Ничто, ужасающие отсутствием даже времени и пространства…
Он смутно чувствовал, как его подошвы ударились о твердое. Перед глазами еще уплотненные складки пространства, но уже ощутил, что тело его в уютной кладовке Азазеля, рядом слышится надсадное дыхание, затем в сознание прорвались слова:
– Ну ты и… Чуть нас не оставил там!
– Где? – просипел не своим голосом Михаил.
– Где-где, – переспросил Азазель нервно, но не досказал, только вздохнул тяжело и с хрипами. – Знал бы… где!
