Однако папа не смеется, и мы тоже. Этот смех мне совсем не нравится. Он перемежается грубыми репликами и резкими ответами моего отца.
— Адам, сынок, спрячься под сидение! Сейчас же!
— Мама, мне страшно!
— Милый, сиди тихо и не высовывайся, прошу тебя! Что бы ни случилось, не высовывайся!
Дальше звучит выстрел, и мама вскрикивает.
— Реми!
Раздаются новые выстрелы.
Мама уже кричит, и сама выбегает к ним. Я это хорошо помню, потому что в эту самую секунду ужас парализует меня, и я понимаю, что случилась беда.
А дальше я прятался и плакал. И сидел тихо-тихо. А ужас всё не заканчивался.
Я слышал, как продолжает кричать и плачет мама, и думал, где же папа? Мой сильный папа? Почему он их всех не побьет?
И почему-то было слышно, как громко бурлит под мостом вода, протекая по каменному руслу быстрым потоком.
Мужчины смеялись, потом ругались. Потом я услышал грубый голос. Он приказал маме принадлежать ему. Только ему, или будет хуже. Потому что отступать некуда ни им, ни ей.
Но.… как это возможно? Ведь мама принадлежит мне и папе! И дедушке! Он всегда повторяет, что обожает свою невестку. Что за глупость этот страшный человек говорит?!
— Будь ты проклят, Скальфаро! Реми считал тебя другом, а ты выстрелил ему в спину. Будьте вы прокляты, убийцы! Ненавижу вас!
Голос у мамы был странным, отчаянным и злым. Я никогда ее такой не слышал.
А потом она снова закричала…
Сидеть под сиденьем было страшно, но ещё страшнее оказалось не знать, что происходит, и почему они мучают маму?
Я разогнулся, влез с ногами на заднее сиденье и посмотрел в окно. Оно тут же запотело от моего дыхания, но я стал вытирать его ладонями, смахивая слезы с лица.
Их было четверо взрослых мужчин. Трое стояли и смотрели, как четвертый насилует мою мать. Я видел выражения их лиц и никогда не смогу забыть. Они совершенно точно знали, что делали, и не чувствовали вины.
Я зажмурился и забился под дверь, но ужас всё не заканчивался. Эти ублюдки в тот день устроили себе длинное развлечение. Мама уже не кричала, она молчала, и я снова забрался на сиденье с ногами, не в силах сдерживать рыдания, поскуливая от страха, как щенок.
— Проклятье, Джанни.… Кажется, Массимо с Фредом ее задушили!
— Угомонись, молокосос! Всё равно надо было с ней кончать. Вот ребята и кончили! Лучше скажи, каково это — трахнуть Ледяную Лару, а? Член от холода не отвалился?
Послышался смех. Каркающий, неискренний и страшный.
— Как вставить Марио Санторо в задницу револьвер и выстрелить. Мы уничтожили его, Скальфаро! Клянусь, на этот раз Дон не выгребет, и север будет наш!
— Надеюсь, Ренцо. Но красивая была сука. И заносчивая. А могла быть моей… шлюхой, само собой. Я ведь порядочный глава семейства! Но она выбрала этого петуха Ремиджио…
— Обоссаться! Единственный сынок Санторо оказался фотографом! Сдохнуть от смеха! Не мог поспособнее состругать сынка! А теперь мы его в два счета разделаем! Джанни, этот идиот что, и правда считал тебя другом?
— Заткнись, Ренцо.
И снова грубый, натянутый смех, словно это не люди, а страшные птицы слетелись над мамой, и бьют над ней крыльями, раздирая когтями.
— Заканчивай ее драть, Фред, она мертва.
— А задницей шевелит будь здоров!
— Кончай, сказал! Надо спрятать тела и сжечь машину.
— Массимо, ты слышал? Стоп… Кто это у нас здесь?
— Ренцо!
Они заметили меня, или услышали мой плач, но один из них, самый молодой и ещё безусый, подошел к нашему автомобилю и выволок меня наружу за шиворот. Бросил на камни.
— Парни, похоже он всё видел.
Минуту все молчали. Видимо, такого поворота не ожидали даже они.
— Джанни, — отозвался тот, который Массимо. — Санторо никому не простит, если узнает.
— Знаю.
Их фигуры и лица я восстанавливал в памяти много лет. Каждое движение, каждую черту и слово.
И каждый раз это воспоминание возвращает меня в бесконечный ад, в котором секунды оборачиваются часами. И вновь тот, который со шрамом на толстой губе, подходит ко мне и медленно присаживается на корточки. Сверлит чёрными глазами, не скрывая своего лица. Рассматривая так же внимательно, как я его. Лицо убийцы моих родителей.
— Малыш, ты умеешь плавать?
Он спросил меня почти ласково, но я знал, что передо мной чудовище, и не ответил.
Я захлёбывался рыданием, и было так страшно, что я глотал собственный плач, боясь издать хоть звук.
Он ударил меня по лицу.
— Отвечай!
— Нет!
— Не умеешь. Но ничего, научишься. Парни, — скомандовал Скальфаро, вставая, — столкните его! Нам не нужны свидетели, мы и так увлеклись. На нем нет следов, так что просто сбросьте в реку.
Нет, этот Джанни не боялся убить меня лично. Он знал, что делал. Но ему нужны были гарантии молчания, и в тот миг он связывал их всех одним преступлением.
Они стояли и молча стреляли в землю у моих ног, пока мой плач не превратился в крик ужаса. Я видел по их взглядам, что каждый понимал: в этом убийстве он заходит за чёрту, но ни одного это не остановило.
Потом я сорвался с края моста и полетел вниз. Ударился о воду, и холодная река унесла меня на глубину вместе с цветными картинками моего прошлого.
Я умел плавать, я соврал.
Но лучше бы тогда я умер.