– Это все, сэр? – спросил он.
– Да, Даннинг, – ответил мистер Пиктон. – Лучше б вы распустили их – добавить больше нечего.
– Нечего добавить? – Это был мистер Гроуз, чей голос на сей раз весьма отличался от того, что был раньше: напыщенного высокомерия и след простыл. – Пиктон, – продолжил он тихо, – вы понимаете, что вы
Мистер Пиктон очень серьезно кивнул:
– Да. Понимаю, Хорэс. И буду благодарен, если вы полностью напечатаете это в завтрашнем выпуске. – Он закурил и окинул своими серебристыми глазами толпу: – Это не тема для уличных дебатов, леди и джентльмены. Город Боллстон-Спа и округ Саратога будут вынуждены в ближайшие дни внимательно пересмотреть, что кроется в их душах. Будем надеяться, что сможем жить с тем, что там обнаружим.
На этом мистер Пиктон развернулся и зашел внутрь, а шериф Даннинг со своими людьми принялся осторожно разгонять толпу. Медленно закрыв дверь в суд, мистер Пиктон подошел наконец к доктору.
– Ну, – сказал он, – как вы и предполагали, доктор, беспорядков у нас нет – пока.
Тот кивнул:
– Зловещие явления, порожденные этим преступлением, резонируют в людских душах намного глубже, чем можно понять сейчас. Вы уже не первый год сражаетесь с ними, мистер Пиктон, – а мы не одну неделю. А эти горожане? На данной стадии простого гнева не ожидалось. Какое-то время – быть может, весьма долгое – доминировать будет замешательство. Это сработает нам на руку. Ведь до прибытия нашей противницы сделать предстоит немало. А когда она явится, мы, возможно, обнаружим, что людское смятение уступит дорогу чему-то куда уродливее…
Доктор подвел нас к Вестонам, и мы отправились всей группой – за исключением лишь мистера Пиктона, которому нужно было перелопатить гору бумаг, – дабы убедиться, что семья спокойно доберется до дома.
На обратном пути в город с фермы Вестонов доктор поведал нам, что происходило на слушании большого жюри. Несмотря на количество эмоций, все оказалось не то чтобы сложно: мистер Пиктон аккуратно выложил большую часть вещественных доказательств, которые мы собрали, а затем перешел с помощью миссис Луизы Райт к описанию портрета Либби Хатч, охотницы за наследством и распутницы, своевольной развратной женщины, которая если и не напрямую была ответственна за смерть мужа, то совершенно определенно собиралась извлечь из нее выгоду. Когда стало ясно, что на пути к этому стоят ее дети, решительно заявил мистер Пиктон, Либби попыталась уничтожить их. Доктор сообщил, что речь мистера Пиктона была столь убедительной – и, как и предрекал мистер Мур, столь быстрой и подавляющей – что, казалось, большей части членов жюри хватило одних его аргументов, еще до того, как давать показания вызвали Клару Хатч. А когда девочка
– Была ли ты в вашей повозке вместе с матерью и братьями вечером 31 мая 1894 года?
Ответом было нелегкое «да».
– Видела ли ты по дороге домой кого-то еще?
Ответ: твердое «нет».
– Значит, в тебя стрелял тот, кто был в повозке?
На это Клара лишь кивнула.
– Клара, этим человеком была твоя мать?
Прошло не меньше минуты, прежде чем девочка смогла собраться с силами; но постоянные ободряющие взгляды доктора, а также взгляды любви и поддержки от Иосии и Руфи придали ей смелости, и она наконец прошептала:
– Да.
Никто в зале слушаний с момента выхода девочки не издал и звука. Члены жюри, по словам доктора, выглядели точь-в-точь как эта толпа перед судом после новости об обвинительном акте: будто всех ударили огромным кирпичом. После этого мистер Пиктон довольно быстро закруглился, и санкция жюри на предъявление обвинения в двойном убийстве первой степени и одной попытке убийства была получена в два счета.
Однако история эта была не из тех, что могли бы привести кого-то в состояние бешеной радости и ликования; и, по совести, все мы в экипаже – видя, что этот день сотворил с маленькой Кларой, – добравшись до дома мистера Пиктона, крайне сожалели и грустили. Но под вышепомянутыми эмоциями того момента у всех нас крылось нечто, быть может, куда более глубокое: что называется, невысказанное ощущение того, что мы, как отряд, наконец пришли к тому состоянию, кое мои нью-йоркские приятели, пробавляющиеся игрой в кости, назвали бы словцом «фарт». Наше расследование, похоже, превратилось в некий тихий локомотив – и этот локомотив словно безостановочно мчался на женщину, которая столько лет совершала столько насилия. Улики и доказательства – с трудом добытые нелегкой работой – были теми веревками, коими мы привязывали золотоглазую убивицу к рельсам. Да, ответственность за Клару, за Вестонов, за маленькую Ану и нашу собственную безопасность играла немалую роль – но ответственность за движение нашего паровоза была превыше всего. И вечером той пятницы мы будто гнали на всех парах, и путь впереди открывался добрым и светлым.
Пока Маркус не вернулся из Чикаго.
