Ангел тьмы полностью

– Ладно, – притопнул ногой мистер Мур, отчего коляска содрогнулась. – Только где тут, к бесам, должна вылезти вся эта муть со «злой богиней»?

– Позвольте мне привести вам еще один пример, Джон, – сказал доктор. – Представьте, что вы сами – такая женщина. Возможно, у вас были собственные дети, однако их не стало – болезнь ли унесла их, несчастный случай, или же виной тому стала череда несчастий по вашей вине или же нет, – но в результате вас охватывает уверенность, что у вас отобрали самое важное в этой жизни, в этом обществе. Вам осталось лишь ощущение собственной абсолютной никчемности. Так что вы ищете другие способы заботиться о малышах. И становитесь сестрой милосердия при родильном доме. Но что-то происходит – такое, что начинает угрожать вашей вновь обретенной первобытной функции. То, что приводит вас в такое бешенство, что вы начинаете ощущать себя, выражаясь словами Маркуса, вправе воплотиться в гневную первобытную богиню, равно дарующую жизнь и так же оную отнимающую.

– И что это за «что-то»? – нервно поинтересовался мистер Мур, почувствовав, что теперь уж ответ должен быть близок.

Мы добрались до 23-й улицы и миновали старое обветшалое здание «Гранд-Опера» на северо-западном углу. Со стороны Восьмой авеню к стене была присобачена гигантская уродливая вывеска из электрических ламп, коими значился нынешний гвоздь сезона: ВОДЕВИЛЬ.

До меня донесся голос доктора:

– Ах, старая «Гранд»… – Интонация у него вышла такая, что я не разобрал, помянул ли он с любовью лучшие годы ее или просто подтрунивает над мистером Муром. – Какие изумительные представления здесь раньше давали…

– Крайцлер! – не выдержав, вскипел мистер Мур. – Что это за «что-то»?

Голос доктора оставался тих:

– Сара?

– Здесь может быть только одна причина, – отозвалась она. – Дети сопротивляются. Во всяком случае, с ее точки зрения. Она пытается окружить их заботой, а они ее не принимают. Плачут. Заболевают. Отвергают ее внимание вне зависимости от усилий, которые она в них вкладывает. И она считает, что это вина детей. Никак не иначе. Потому что в противном случае…

– Потому что в противном случае, – наконец подхватил мистер Мур, – ей придется признать, что она лишена дара материнства. – И он тихо присвистнул. – Бог ты мой… вы имеете в виду, что эта женщина посвятила всю свою жизнь тому, на что не способна?

– Учитывая воспитание, ею со всей вероятностью полученное, – ответил доктор, – был ли у нее выбор? В случае неудачи она вынуждена пробовать снова, еще усерднее, с другими детьми.

– Интересно, Джон, – резко добавила мисс Говард, – в полной ли мере представляешь ты себе, как тяжко, как невыносимо быть женщиной и признавать, что у тебя нет таланта к материнству, в этом обществе? В любом обществе? Как большинство женщин способны признаться в этом даже себе? Разумеется, можно заявить, что ты не желаешь быть матерью, – но публично признать, что ты не можешь?

Мистер Мур на минуту задумался; и когда заговорил вновь, изъяснялся он довольно неуклюже:

– Но… то есть, я хочу сказать… почему она не может? Что… что с нею не так?

Я был уверен, что расслышал в этот миг щелчок взводимого курка «дерринджера»; но мисс Говард всего лишь прищелкнула языком. Вынужденный обернуться, я увидел, как все пораженно взирают на мистера Мура.

– Порою ты действительно бываешь невыносим, Джон, – бросила мисс Говард. – Какая дивная осведомленность: «Что с нею не так?» Да я просто обязана… – Она сжала было кулак, но доктор удержал ее руку.

– Если, Мур, – сказал он, – спрашивая «что с нею не так?», на самом деле вы хотели узнать, что за контекст мог породить такую женщину, то это и есть загадка, ожидающая нашего разрешения. И приписывание женщине вины или злонамеренности никак этому не поможет. Запомните – мы должны, как и в прошлом нашем следствии, пытаться взглянуть на происходящее ее глазами, понять и пережить то же, что и она.

– О, – вырвалось у мистера Мура несколько, что называется, покаянно. – Да. Конечно.

– Мы уже на 14-й улице, – возвестил Люциус, – всего в паре кварталов от Бетьюн.

Повернув на 14-й к западу и Гринвич-стрит, мы поехали мимо запертых складов района мясобоен, где кровавая вонь за много лет настолько впиталась в каждый булыжник мостовой, в каждое здание, что чувствовалась даже приятным и прохладным воскресным полуднем: не слишком добрый знак, учитывая что ожидало нас впереди. За перекрестком с Гринвич, в южной части Горацио-стрит строения, окружавшие нас, вновь сменились жилыми домами, некоторые – трех, а то и четырех этажей в высоту, другие, постарше, довольствовались двумя, но мансардные окна были чуть ли не с сами здания величиной. Кварталы тут были обсажены деревьями разных возрастов и размеров, и некоторые ветви нависали над проезжей частью, их концы обломаны проезжавшими экипажами и повозками.