Ангел тьмы полностью

Услышав эту сентенцию, мистер Мур оставил дальнейшие попытки узреть смысл в странном рассказе мистера Вандербилта и принялся курить сигареты и каждые несколько минут пинать ногой борт экипажа со словами «Ненавижу!»— снова и снова, будто до нас так и не дошло. Доктор Крайцлер попытался отвлечь мысли друга, зачитывая первую полосу «Таймс». Однако новости там вряд ли способны были поднять нам настроение. Полиция в итоге изловила Мартина Торна, преступника, подозреваемого в «загадке безголового трупа», и, как и предрекал детектив-сержант Люциус, оказалось, что он ни разу не покинул город за все время, которое продолжалась охота на него. У нас были определенные основания считать, что разбирательство по делу продлится несколько дольше: полученное от Торна признание шло вразрез со всеми «уликами» и теориями, собранными полицией, — тогда как в лучшем случае дело могло бы разрешиться за считаные дни. Еще большие волнения вызывало сообщение о том, что сенатор Генри Кэбот Лодж, ближайший друг и политический союзник мистера Рузвельта в Вашингтоне, открыто вынуждал президента Маккинли предпринять более серьезные действия против Испанской империи по всем спорным вопросам: американская партия войны теряла терпение, и, хоть мы и не знали, как все это может обернуться для нашего расследования, ничем хорошим тут не пахло. Наконец, имелся репортаж большей личной значимости для доктора с мистером Муром: мадам Лиллиан Нордика, [37]одна из их любимых певиц в «Метрополитэн-Опера», опасно заболела в Лондоне. «Таймс» представила все так, будто она уже на пороге смерти; и хотя мы в итоге выяснили, что статья страдала преувеличением, даже возможности такой потери было достаточно, чтобы заставить доктора присоединиться к унылому молчанию мистера Мура.

Дождь не унимался, пока мы ехали по центру, равно как не унималось и уличное зловоние, что было весьма дурным знаком: погода такого свойства в это время года способна была в кратчайшие сроки подкосить город. Как выяснилось, тот день и в самом деле ознаменовал начало первого действительно опасного периода лета, своего рода природного явления, называемого в газетах «полосой жары». За последующие недели средняя температура не опускалась ниже восьмидесяти; и даже ночью влажный воздух и отсутствие ветра делали сон практически невозможным. Сложившееся положение не облегчало и скорое сужение нашего расследования до нудных поисков разговорчивой женщины из тех, чьи дети находились в «Родильном доме» под присмотром сестры Хантер (работа эта заставила меня несколько ближайших дней возить детектив-сержантов и мисс Говард в зловещие части города или, хуже того, в пригороды), а также до ожидания вестей от старого приятеля мистера Мура из Боллстон-Спа. К следующему понедельнику некоторые из нас уже начали сомневаться в существовании этого человека. Мистер Мур отправил ему не одну, а две телеграммы, сообщая, чем мы занимаемся, но никакого ответа не получил. Это вовсе ничего еще не значило, так или иначе — но с учетом наших обстоятельств и погоды вело лишь к новым разочарованиям.

Прибавьте к этой смеси страх — и вот вам поистине веселенькое времечко. Последнее ощущение впервые явилось нам в виде случайных посещений района Стайвесант-парк членами Гудзонских Пыльников. Они не предпринимали никаких угрожающих действий, поскольку не были заинтересованы в неприятностях настолько далеко за пределами своей территории — но было ясно, что эти ребята желали напомнить нам о своем присутствии, и о том, что — с фараонами или без оных — нам лучше не совать нос в чужие дела. Но какими бы тревожными ни были эти визиты, они не шли ни в какое сравнение с тем, что некоторые члены нашего отряда — включая меня — видели Эль Ниньо, пигмея-филиппинца, слугу сеньора Линареса. Как и Пыльники, этот маленький человечек не предпринимал никаких попыток нападения или угроз кому-нибудь из нас — но он был там и наблюдал с ножами и стрелами наготове, не случилось ли в нашем следствии существенных сдвигов.

И при всех этих событиях детектив-сержантам нужно было продолжать расследование в Институте доктора. Они не рассказывали о своих достижениях никому из нашего отряда — на самом деле ничего не говорили вообще, за исключением одного раза, когда осведомились у Сайруса насчет персонала заведения, и еще одного случая, когда спросили меня, не замечал ли я случаем в поведении Поли Макферсона чего-то, способного объяснить его самоубийство. Я сообщил, что нет — и по их разочарованным ответным кивкам понял, что и в других местах с информацией им везло не намного больше.