Да, внутри хорошо. Тут нет школьного двора и бездны, куда они только что заглянули. Всё в кабинете чисто и комфортно: хороший большой стол и прекрасные мягкие кожаные кресла. Ручки, карандаши, бумага. На стене — фотография премьер-министра с женой. И отдельно королева. Ещё есть фотография министра просвещения, Нарцисса Сплина, человека приятной наружности. Советник косится на фото. Он восхищается Сплином. Он хочет брать с него пример. Корнелиус Фундук хочет быть следующим Нарциссом Сплином.
Министр просвещения. И это не предел! Бери выше! Он косится на фото самого премьер-министра…
— Располагайтесь, — говорит Саманта Кладд.
Они располагаются. Профессор Тухлятти и Корнелиус Фундук чувствуют себя как дома.
Бедная миссис Кротт дрожит, точно осиновый лист.
Саманта выходит и бесшумно закрывает дверь.
— Заседайте на здоровье, — говорит она напоследок.
— Вот и славно! — говорит мисс Монтеверди. — По-моему, они вас не заметили. А если заметили, то глазам своим не поверили. Нам сюда, друзья, в кабинет изящных искусств.
Путь им преграждает Саманта Кладд.
Она наставляет на Кевина указательный палец и выстреливает:
— Тот самый?
— Вы о ком? — удивляется мисс Монтеверди. — Вообще не понимаю, что за мысли роятся в вашей милой головке. Знакомьтесь: этого юного джентльмена зовут Кевин да Винчи. Он известнейший художник из далёких солнечных краев, с юга. Верно я говорю, синьор Винчи?
У Кевина от неожиданности едва не отваливается челюсть. Но Нэнси тычет его в бок и шипит:
— Ты мастер маскировки!
— Совейшенно вейно! — сам себе удивляясь, отвечает он с каким-то безумным акцентом. Слова прямо выпрыгивают у него изо рта. Он поворачивается к Генри. — А это мой койега, синьой Геньи Пикассо. Вы о нём навейняка слышали.
— Не слышали, — говорит Саманта Кладд. — Но…
— В этом ваше гойе. Несчастье, — обрывает её Кевин. — Нас послал Великий Союз Евьопейских художников. Запечатлеть пьелесного ангела в пьелесной школе.
— Запечатлеть? — удивляется Саманта Кладд. — Эту фитюльку с крылышками?
— О, синьойина, не пьинижайте достоинств этого кьяйне уникального создания. Вы, видимо, чего-то не понимаете?
— Я всё прекрасно понимаю. — Саманта Кладд стоит на своём.
Вперёд выступает Генри Пикассо.
— Синьорина, — нежно произносит он, — вам кто-нибудь говорил, что у вас профиль классической богини?
— У меня? — Саманта Кладд не верит своим ушам.
— Да. У вас. Так и вижу вас на полотнах Моцареллы и…
— Антипасты! — подсказывает Кевин да Винчи.
— Именно! — подхватывает Пикассо. — На полотнах великого Антипасты. Синьорина, окажите мне честь! Позвольте написать ваш портрет!
— Мой? — Саманта Кладд часто-часто моргает. — Мой портрет?
— Да, синьорина, ваш!!!
— Когда? — спрашивает она совсем другим, мягким голосом.
— Сегодня! Прямо сейчас! — восклицает Пикассо. — Разумеется, если это не отвлечёт вас от неотложных дел.
Саманта смотрит на дверь, за которой заседает Крайне Важный Педсовет.
— Ну… — неуверенно произносит она и глубоко задумывается. — Но мне же надо накраситься, сделать укладку…
— Нет-нет! — возражает Пикассо. — Вы же Саманта Кладд! Клад! Сокровище! Вы прекрасны от природы!
Она заливается румянцем.
— Хорошо, — соглашается она тихонько. — Рисуйте.
— Пьекьясно! — радуется Кевин да Винчи. — Мисс Монтевейди! Впейёд! К твойчеству!
И они дружно отправляются в залитый солнцем кабинет изящных искусств, а над головами у них порхает счастливый ангел.
Они ставят на мольберты натянутые холсты. Расстилают на длинных столах листы бумаги. Выжимают на палитры краску из тюбиков, достают угольные палочки и карандаши разной твёрдости, разминают глину и пластилин, надевают фартуки, садятся на высокие табуреты и старинные деревянные стулья, и большая квадратная комната мгновенно преображается — теперь тут властвует восхитительное буйство цвета и формы, и пылинки пляшут в сияющих столбах света. Тут творят прекрасные существа: одних называют детьми, других — взрослыми, а ещё одного, единственного из всех, называют ангелом. И он летает над ними, вокруг них и, кажется, даже внутри них, в самой сердцевине их душ.
Саманта Кладд постепенно смягчается: она вздыхает, улыбается и, похоже, превращается в совсем иную, новую Саманту Кладд. Она садится на высокий табурет, и Генри Пикассо просит её повернуться так и этак, и наконец её волосы, подсвеченные солнцем, образуют ореол вокруг лица. Взявшись писать портрет, Пикассо вглядывается в черты Саманты, пытается передать их красками и кистью и сам с каждой минутой меняется, делается лучше и краше. Со всеми, со всеми в этой комнате происходит это чудо: они творят и становятся всё прекраснее и прекраснее.
