– Как многие из нас.
– Я просила, чтоб меня не поили таким зельем, что отбивает все чувства. Даже если сейчас ошибаюсь насчет боли. Вы…
– Простите, фрау. Не привык я к подобному титулованию. Родной язык ваш в мою голову всего за неделю вбили.
– Вот как. А мне на „ты“ перейти непросто. Тогда уж взаимно покорёжимся. Ты Карел – я Элене.
Усмехнулся.
– Хорошо, Элене.
– Карел, как по твоему наблюдению, они сильно мучались, твои пациенты? Ну, говорят, зубами скрежещут, глазами вращают… Один, по легенде, вообще ногами пошёл.
Ещё одна откровенная улыбка.
– Лягушка во время гальванических опытов ведёт себя примерно так же. Не волнуйтесь… Элене. Ваши учёные насчитали три мига весьма сильной боли, но со мной и моими собратьями не советовались.
– Хорошо. Ты приходи еще – взаимную привычку надо создавать. А если моя болтовня на известную тему тебе слегка надоест, не думай, что я на ней зациклилась. Термин понял или не очень?
– Из словесного окружения разве что. Как там… контекста. Но я буду рад видеть и отвечать. Видеть тебя, отвечать тебе.
Его поселили в мезонине у ворот парка, поэтому видимся мы почти каждый день. Пьём кофе с корицей и бисквитами, разговариваем – сначала на нейтральные темы, позже уже не опасаясь подводных камешков. Он умён, по натуре добр, умеет примиряться с неизбежностью обстоятельств и всем этим напоминает мне знаменитого друга Гёте, коллекционера, перед мирной своей кончиной передавшего свою коллекцию диковинок в музей родного города. Не предание – сама история сохранила эпизод его женитьбы на излеченной им девице из хорошей семьи, что пошла за палача по любви и вопреки родительской воле.
Гуляем и по парку – дорожки, затянутые мхом, в дождливую погоду чуть скользят под каблуком, и Карел учтиво поддерживает меня под локоть.
Стокгольмский синдром? Чепуха. Никто не понимает, что люди вообще не умеют находиться рядом, и насильственное сдавливание в одном сосуде вынуждает либо резко, с омерзением, оттолкнуться друг от друга, либо поневоле найти общее, признать, что оба люди – невзирая на различие характеров и обстоятельств.
Так проходит полтора месяца установленного срока. Но первое главное, решающее слово произносят вовсе не шемты – я. За завтраком, который компаньонка и одновременно страж приносит мне в беседку на подносе.
– Нора, как полагается? Мне через вас передать или позовёте старших? Я готова.
Они являются так прытко, что я еле успеваю вручить подоспевшей Норе грязную посуду. Триумвират – одни мужи.
– Госпожа Элен. Мы хотим подробнее расспросить вас по поводу вашего решения.
– Вот как. Отвечу неверно – дополнительную дату назначите для переэкзаменовки?
– Нет, нимало. Всего-навсего наше общее любопытство. Хотим лишний раз утвердиться в своем решении и утвердить вас в вашем.
– Я постараюсь, – они стоят передо мной, сидящей, почти навытяжку, приходится усаживать мановением руки.
– Вы легко догадались, что мы выполняем старинный ритуал „поворот года“, но и всё. Хотите узнать более глубокий смысл происходящего?
– Пожалуй что и нет. Боюсь не понять до конца, а недопоняв – разочароваться.
– Мы обязаны. Тогда вы это услышите на месте. Там может случиться много для вас неожиданного – так и полагается по смыслу обряда, – но, надеемся, ничего такого, чтобы причинило душевный и физический дискомфорт.
– Благодарю. Есть ещё что-то?
– Вы по-прежнему тверды в своём решении, хотя многократно могли отступить. Однако почему? Вошли в наши не вполне ясные для вас нужды?
– Эмпатия, однако. Но не совсем.
– Оскудел жизненный импульс?
– Скорей наоборот. Никогда не была так удовлетворена своим бренным существованием.
– Не хотели подставлять под удар кого-то другого?
– Как я поняла, из суицидников уже выстроилась небольшая очередь.
– Положим, такие нам не слишком импонируют, разве что на худой конец… Но если не всё перечисленное – тогда что же?
Просто моё понятие о чести, хочу сказать я. О данном слове. Но не говорю – не люблю помпезности. Да и не в том одном дело. Свою могучую интуицию не выставишь на всеобщее обозрение, а главное дело в ней. Именно так надо мне поступить. И никак иначе. Они это поняли.
Последний вопрос – я так догадываюсь, из досужего любопытства:
– Элен, вы попросили у нас за свою жизнь такую малость, что нам оставалось лишь изумляться всё это время. Отчего так?
Теперь удивилась я:
– Вы воплотили все мои представления о комфорте, нисколько не задевающем внутренний лад. Неужели трудно понять, что в рыцарском замке, королевском дворце и музее подобное невозможно в принципе?
О том, что хорошо и разнообразно пожившей даме к тому же охота свалить с этого света по возможности с наименьшими хлопотами, своими и чужими, я не добавила. Надо же блюсти свой ореол.
Итак, мою кандидатуру окончательно приняли и утвердили.
