Листья и хвоя. Отодвинув собранную в складки ткань, чтобы ещё раз увидеть знакомый силуэт, я замечаю дубы, потом пихты и кедры.
Экипаж останавливается, кучер кладет поводья на холку ближнего коня, сходит на землю, Карел делает то же: дверцу открывают, подножка ложится на густую траву.
– Надо пройти немного вперед, – объясняет Карел, едва ли не принимая меня в объятия. Одни корабельные сосны: стволы темнее привычного – не рыжие, скорее карие, – высокие ветви смыкаются вверху северной готикой.
Парчовые, плотно расшитые золотом туфельки на узком каблуке мало пригодны к пешей ходьбе, но ладно уж: туда – не обратно. Мне не до разговоров – все силы тратятся на то, чтобы выступать между моими мужчинами постройней, однако я всё-таки спрашиваю:
– Не хотелось бы грешить против вежливости. Мастер, ты не представишь мне своего помощника?
– Ян Меллер, – с готовностью отвечает он сам: высокий, жилистый, лет тридцати от силы, ворот бурого одеяния расстегнут, чтобы дышать вволю здешней хвоей, за спину заброшен мешок. – Но я только сегодня изображаю из себя льва. На самом деле – дублёр.
– Не поняла?
То есть современное мне слово еще хоть как-то. Где он его подхватил, однако: снова результат шемтского экспресс-обучения?
Карел с неким смущением объясняет:
– Если бы вы… ты мне отказала, тебе бы представили Яна, но в то время он ещё был не обучен языку. Мы с ним договорились, что второй помогает первому. Лев – тот, кто готовит, мастер – кто исполняет. Однако Ян еще и получше меня работает клинком – мы с ним на одном моём двуручнике практиковались.
– Почему ты это добавил, Карел?
Я останавливаюсь в виду широкого просвета впереди.
– Ты ещё раз должна выбрать. Между нами двоими.
– Разве выбор не очевиден? И если вы между собой поладили – причём тогда я?
– Тогда хоть подтверди. Перед свидетелями – потому что они все живые, эти деревья.
Вот как – и видят нас? Отчего-то меня это не удивляет и не пугает нисколько. Но это было бы слишком простым для меня решением – подписаться под решением чужим…
Я снимаю косынку с шеи.
– Ян, Карел. Сейчас я завяжу себе глаза, а вы возьмите каждый за моё запястье со своей стороны – или наперекрест, как захотите. Потом поменяете руки, не сходя с места, и так держите, пока не скажу.
Пальцы одного – по-хозяйски уверенные, горячие, сильные. Другого – жёсткие, с шершавой кожей, давят как тисками.
– Хорошо, теперь меняйтесь. И ждите.
Я заглушаю мысли, иду внутрь своих ощущений: краснодеревщик ножом отшелушивает с упрямой заготовки кору, снимает тонкую стружку. Ловчий держит в сомкнутых горстях упрямую птаху, готовый подкинуть ее к небесам.
Выныриваю на поверхность. Высвобождаю руки, сдвигаю косынку назад на шею, смотрю на лица.
– Я выбрала, мейстеры.
Нехитрое прозвище уравнивает в правах обоих.
– Будет так: Карел пеленает, Ян спать укладывает.
Что-то в выражении лиц заставляет меня прибавить:
– Парни, довериться лучше хорошо знакомому – это вы верно поняли. Но ведь потом я оглядываться точно не стану. Делайте, как вам будет лучше.
– Уже есть свидетели, пани, – говорит Ян. – Да будет по вашему слову.
Мы продолжаем наше неторопливое следование к лужайке.
А на ней…
Это вообще не луг. Посреди густой игольчатой поросли и на уровне моих колен – низкий срез гигантского дерева метров двадцати в диаметре: корни выпирают горным хребтом, границы годовых колец – выпуклыми рубцами.
Эшафот.
– Его что, нарочно для меня срубили?
Они понимают подтекст:
– По легенде – сронило бурей шесть сотен лет назад. С тех пор окрестный лес много раз сменил одежду и восполнил урон, – говорит Карел.
Ну разумеется – в любом случае борозда от павшего ствола осталась бы знатная.
– А чем потом выровняли срез – никто не знает точно.
– Какая тёмная поверхность, – говорю я.
– Вы не первая, пани Элен, – лаконично объясняет Ян.
Он всходит раньше всех, Карел передаёт ему меня и карабкается сам. Мы движемся к центру и останавливаемся у самого ядра – круга самой плотной древесины. Мейстеры складывают рядом принесенное, возятся, я держу пальцы правой руки на застёжке.
– Погоди, Элене. Не я и не он должны были произносить главные слова, – говорит Карел, – но ты сама не захотела лишних глаз и уст. Ты видишь, что стои́т вокруг. Здесь была целая роща великанов, они произрастали по всей здешней земле – и погибли. Шемты выплачивают свой долг: жизнь за жизнь, хотя иной из вас идёт за сотню. Ждут, когда чаша наполнится и алчущее насытится. Это и требовалось сказать тебе прямо здесь – и это говорю тебе я.
– Что же… Я горда и рада этому.
Застёжка с изображением мамонтового дерева легко поддаётся, хотя кончики пальцев как заледенели. Но от сердца во все концы живой пятилепестковой звезды тянутся искристые нити, летят хмельные брызги.
– Я так полагаю, увязывать меня нет большой нужды, – говорю я, – оттого, Карел, делай своё дело вдумчиво и не торопясь. Но и не заставляйте меня ждать оба.
