Верлен взял фирменный лист бумаги Сент-Роуза и положил его поверх чертежей. Бумага была плотной, розовой, с искусно выполненной «шапкой» из роз и ангелов в пышном стиле Викторианской эпохи. Как ни странно, Верлену это весьма понравилось, несмотря на его любовь к модернизму. Тогда он промолчал, но Эванджелина ошибалась, говоря о том, что мать-основательница разработала эту бумагу двести лет назад, — изобретение химического метода изготовления бумаги из древесной целлюлозы и техническая революция, которая способствовала развитию почтовых услуг и позволила отдельным людям и компаниям делать индивидуальные бланки, произошла не раньше 1850 года. Почтовая бумага Сент-Роуза, скорее всего, была создана в конце девятнадцатого века, а для «шапки» использовались рисунки матери-основательницы. Такая практика стала необычно популярной во время «позолоченной эры». Светские личности, подобно Эбигейл Рокфеллер, любили делать меню званых обедов, визитные карточки, приглашения, личные конверты и бланки для писем с родовыми гербами и символами обязательно на бумаге высшего качества. За последние годы он продал на аукционе множество старинных наборов такой бумаги, изготовленной на заказ.
Он не указал Эванджелине на ошибку, как он сейчас понимал, потому что девушка застала его врасплох. Если бы это была въедливая старуха, несдержанная и чрезмерно опекающая архивы, ему бы ничего не стоило с ней договориться. За годы вымаливания доступа в библиотеки он научился завоевывать доверие библиотекарей или, по крайней мере, заручаться их расположением. Но, увидев Эванджелину, он растерялся. Она была красива, умна, готова прийти на помощь и, будучи монахиней, совершенно недоступна. Наверное, он ей немного понравился. Даже тогда, когда она собиралась выгнать его из монастыря, он ощущал странную связь между ними. Закрыв глаза, он попытался вспомнить, как она выглядела в милтонском баре. Она выглядела, несмотря на черную монашескую одежду, как обычный человек в свободное время. Казалось, он не сможет забыть, как она слегка улыбнулась, когда он коснулся ее руки.
Задремав, Верлен грезил об Эванджелине, когда вдруг что-то проскрежетало по стеклу. К окну прижалась огромная белая рука, пальцы растопырены, как лучи морской звезды. Верлен отпрянул. Вторая рука захлопала по толстому стеклу, словно пытаясь выдавить его из рамы. Бьющееся жилистое крыло с красными перьями задело окно. Верлен заморгал, пытаясь понять, сон это или явь. Но, вглядевшись повнимательнее, он увидел зрелище, от которого кровь застыла у него в жилах, — два громадных существа с большими крыльями летели рядом с поездом, не отставая от вагона, огромные красные глаза угрожающе смотрели на Верлена. Он перепугался. Он сошел с ума или эти странные существа действительно походят на бандитов, разгромивших его машину? К своему удивлению и ужасу, он понял, что это именно они.
Верлен вскочил, схватил пальто и побежал в туалет. Это был маленький закуток без окон, там пахло химикалиями. Глубоко дыша, он попытался успокоиться. Одежда промокла от пота, в груди образовалась непонятная легкость, и ему показалось, что он сейчас упадет в обморок. Такое с ним случалось лишь однажды, в средней школе, когда на выпускном вечере он слишком много выпил.
Верлен спрятал чертежи и почтовую бумагу глубоко в карман и быстрым шагом направился к голове поезда. Несколько пассажиров вышли в Гарлеме. На безлюдной станции его посетило жуткое ощущение, что он ошибся — может быть, пропустил остановку или, еще хуже, уехал не в том направлении. Он прошел по длинной платформе, спустился по железной лестнице и нырнул в темноту холодной городской улицы. Ему показалось, что за время его отсутствия в Нью-Йорке произошла катастрофа и по прихоти судьбы он вернулся в разоренный и пустой город.
Снейя велела Персивалю сидеть дома, но он прождал звонка Оттерли несколько часов и больше не мог оставаться один. Когда гости разъехались, он убедился, что мать уснула, тщательно оделся — он выбрал смокинг и черное пальто, словно собирался на торжество, — и спустился в лифте на Пятую авеню.
Раньше он был безразличен к внешнему миру. Юношей он жил в Париже, и ему приходилось противостоять смраду человечества — тогда он научился полностью игнорировать людей. У него не было нужды в непрерывной суетливой человеческой деятельности — неустанном тяжелом труде, празднествах, развлечениях. Ему это было скучно. Но болезнь переменила его. Он стал наблюдать за людьми, с интересом изучая их странные привычки. Он начал симпатизировать им.
