Эванджелина плохо знала сестру Селестину. В свои семьдесят пять она была прикована к инвалидной коляске и мало времени проводила с младшими монахинями. Даже когда она ежедневно появлялась на утренней мессе, сестра, привозившая ее, ставила коляску впереди всех, и Селестина оставалась в уединении, столь же священная, как королева. Селестине всегда приносили еду в келью, а Эванджелина доставляла ей из библиотеки стопки стихов и исторических романов. Изредка попадались даже книги на французском, которые сестра Филомена получала по межбиблиотечному абонементу. Им, как заметила Эванджелина, Селестина особенно радовалась.
Монахини в черно-белых одеяниях сновали взад-вперед по первому этажу, в тусклом свете ламп в металлических абажурах. Они входили в кладовки и выходили оттуда со швабрами, тряпками и бутылками моющих средств, потому что пора было приступать к вечерней уборке. Сестры повязали передники вокруг талии, засучили рукава и натянули резиновые перчатки. Они вытряхивали пыль из штор, открывали окна, чтобы выгнать плесень из сырых промозглых помещений. Женщины гордились, что самостоятельно справляются с такой большой работой, как уборка монастыря. Они мыли, натирали воском и чистили весело и энергично, создавая иллюзию, что все вместе выполняют какое-то восхитительное задание, гораздо более значимое, чем их небольшие индивидуальные задачи. На самом деле это так и было — каждый вымытый этаж, каждая начищенная стойка перил становились даром, подношением, вкладом в высшее благо.
От часовни Поклонения Эванджелина поднялась по узким ступенькам на четвертый этаж. Келья Селестины была одной из самых больших в монастыре. В угловой спальне с личной ванной комнатой имелась большая душевая кабина с откидным пластиковым стулом. Эванджелина часто спрашивала себя, освободила ли инвалидность Селестину от бремени ежедневного участия в деятельности сообщества, предоставив ей приятный отдых от обязанностей, или, наоборот, Селестина чувствует себя в монастыре, словно в тюрьме. Эванджелине казалось, что неподвижность ужасно ограничивает.
Она трижды коротко стукнула в дверь.
— Да, — отозвалась Селестина слабым голосом.
Селестина родилась во Франции и, несмотря на то что больше полувека прожила в США, говорила с акцентом.
Эванджелина вошла в комнату и закрыла за собой дверь.
— Кто там?
— Это я, — негромко ответила девушка, боясь, что помешала Селестине. — Эванджелина из библиотеки.
Селестина устроилась у окна в инвалидной коляске, колени ее были укутаны вязаным одеялом. Она больше не надевала накидку, и ее коротко подстриженные волосы обрамляли лицо седым ореолом. В дальнем углу кельи исходил паром увлажнитель воздуха. В другом углу стоял электрокамин, раскаленные спирали нагрели комнату так, что в ней было жарко как в сауне. Казалось, Селестине холодно, несмотря на одеяло. Кровать была застелена связанным крючком покрывалом — их делали младшие сестры для старших. Селестина прищурилась, пытаясь рассмотреть Эванджелину.
— Вы принесли еще книг?
— Нет, — ответила Эванджелина. — Мне кажется, у вас есть что почитать.
Рядом с коляской Селестины стоял стол красного дерева со стопкой книг и лупой.
— Да-да, — согласилась Селестина, выглядывая в окно. — Здесь всегда много чтива.
— Прошу прощения, сестра, что помешала, но я надеялась, что вы поможете мне ответить на один вопрос.
Эванджелина вытащила из кармана письмо миссис Рокфеллер к матери Инносенте, развернула и положила к себе на колени.
Селестина переплела длинные белые пальцы — на одном сиял золотой перстень-печатка СФНА, — сложила руки на коленях и безучастно посмотрела на Эванджелину. Скорее всего, сестра Селестина не помнила, что ела на завтрак, не говоря уже о событиях, которые произошли много десятилетий назад.
Эванджелина откашлялась.
— Сегодня утром я работала в архиве и нашла письмо, в котором упоминается ваше имя. Я не знала, куда его поместить, и подумала, что вы сможете помочь мне понять, о чем оно, чтобы я могла положить его в надлежащее место.
— Надлежащее место? — с сомнением спросила Селестина. — Не знаю, смогу ли быть полезной. О чем говорится в письме?
Эванджелина протянула страничку сестре Селестине. Она повертела в руках тонкую бумагу.
— Лупу, — сказала она, протягивая пальцы к столу.
Эванджелина подала ей лупу и стала смотреть, как Селестина внимательно читает письмо. Лупа следовала вдоль строк, сквозь линзу бумага казалась лучом размытого света. Как только Селестина положила лупу на колени, Эванджелина сразу же поняла — монахиня узнала письмо, и оно привело ее в сильное замешательство.
— Оно очень старое, — наконец сказала Селестина, сложила письмо и прикрыла его рукой, испещренной синими венами. — Написано женщиной по имени Эбигейл Рокфеллер.
— Да, — подтвердила Эванджелина. — Я прочла подпись.
— Очень странно, что вы нашли его в архиве, — сказала она. — Я думала, они все забрали.
— Я надеялась, — отважилась Эванджелина, — что вы сможете пролить свет на его смысл.
Селестина глубоко вздохнула и уставилась куда-то вдаль. Вокруг ее глаз залегли глубокие морщины.
