Первое событие беззвучно и невидимо; абсолютно незримый со стороны взрыв происходит исключительно в голове Джошуа Джозефа Спорка. Второе – у всех на виду и примерно в трех с половиной футах над землей. Причем происходят они почти одномоментно, из-за чего странный беззвучный взрыв в голове Джо ускользает от внимания Полли Крейдл, которая в противном случае сразу сообразила бы, что стряслось.
Между двумя пластинками (первая внаглую выдает себя за запись с выступления оркестра Дюка Эллингтона, вторая заделалась студийным альбомом квартета Эдди Локджоу Дэвиса) зажат тонкий лист блестящей конторской бумаги, разделенный пополам единственной красной чертой. На нем нет ни чеки, ни таймера, ни насечек, как у ананаса, благодаря которым оболочка после взрыва превращается в шрапнель. Она вообще не имеет никакого сходства с ручной гранатой – и в то же время фатально разрывается.
Новый Джо Спорк, возникший на месте старого, недоумевают, почему все так спокойны. А потом до него доходит. Просто никто из них не знал Мэтью и Дэниела лично, не видел их бесконечных перепалок и потому не догадывается, что означают эти столбики чисел.
Здесь, среди тайн Дэниеловой лже-коллекции, скрывается то, что дедушка решил утаить от мира. То, с чем он не смог смириться? Или то, что он понимал и берег, что приносило ему хотя бы слабое утешение?
Если Джо верно толкует числа, записанные небрежным почерком Мэтью (а он, конечно, толкует верно, не зря на протяжении десяти лет боролся с этим отбойным течением), то великолепная часовая лавка Дэниела Спорка, его уникальное ненаглядное детище, последний оплот ремесленничества в современном мире одноразовых вещей и повального консьюмеризма, всегда была убыточным бизнесом. Она не приносила никакого дохода. Лишь регулярные денежные вливания со стороны Мэтью, если верить этим поспешным каракулям, позволяли деду сводить концы с концами. Причем Мэтью изо всех сил старался хранить эти переводы в тайне, в первую очередь от родного отца, чтобы Дэниел мог и дальше со спокойной душой идти по прямой дорожке и высмеивать деяния сына.
Мэтью-гангстер, Мэтью-лжец, Мэтью-вор начал преступную карьеру с единственной целью: спасти Дэниела от разорения. И продержал его на плаву до самого конца.
Джо все еще смотрит на этот листок, сотрясший основы его мироздания, на это возмутительное вмешательство в его мир другой цивилизации, где все обстоит совершенно иначе, когда до его слуха смутно доносится зов Мерсера, и третье событие в очередной раз переворачивает с ног на голову его мир.
– Эй, соня!
Джо оборачивается. Мерсер швыряет ему пчелу.
– Она потеплела!
Джо тянет руку (ловец из него всегда был неважный, зато он отлично пинался) и промахивается. Машинально ныряет за пчелой, чтобы не дать ей удариться об пол, и промахивается снова.
Потому что пчела не падает.
В шести дюймах от его лица застыли фасеточные глазки из розового кварца; испещренные золотыми прожилками крылья гудят в воздухе. Пчела очень медленно подлетает к Джо и садится ему на нос. Чтобы получше ее рассмотреть, Джо сводит глаза на переносице и невольно морщится. Он готов поклясться, что слышит шорох ее золотых лапок по коже щеки.
Пчела вновь поднимается в воздух, садится обратно на стол и начинает деловито, по-пчелиному ползать туда-сюда.
Мгновением позже пчела вновь поднимается в воздух и принимается жужжать по комнате. Она весело врезается в голову Полли Крейдл, в абажур и, наконец, в окно.
Все начинают разговаривать одновременно, и в этой суете Джо незаметно выскальзывает из комнаты. Пора умыться и проветриться.
Когда Джошуа Джозеф Спорк выходит за дверь дома Полли Крейдл, его охватывает странное ощущение: смесь уверенности в том, что он наконец-то на верном пути, и в том, что он предает друзей. Шагая по улице в густеющих сумерках, сознавая, что он в какой-то степени беглец, он нащупывает сильнейшую духовную связь с отцом, и это чувство превосходит все, что он испытывал ранее. Щурясь, Джо вглядывается в тени, прячется от света фонарей, а когда ловит на себе случайные взгляды прохожих, то смотрит в ответ так злобно, так свирепо, что люди сразу отворачиваются и перестают его видеть. Вернее, усиленно пытаются его забыть. Он садится в автобус, из чистого своенравия сходит на следующей остановке и садится в другой, который доставит его к месту назначения, правда, даст при этом большой крюк. Нет, скорее, движет им не своенравие, а врожденное понимание, что он совершает безрассудный поступок. Значит, действовать надо либо правильно, либо никак. Правильно – то есть по всем канонам Ночного Рынка, тщательно хитря и запутывая следы.
Он чувствует себя живым.
