Дверь на крышу заперта на замок. То ли сюда и впрямь частенько наведываются воры-кошатники, то ли монахини просто очень щепетильны. А может, запирает эту дверь по-прежнему сестра Амалия, добрая, поразительно древняя старушка, бывшая диск-жокейка, которая, если верить Гарриет, любит на сон грядущий пропустить рюмочку и курнуть – и потому исправно выполняет свою работу, дабы ее не поручили кому-нибудь другому.
Джо входит.
Джо никогда не бывал на верхнем этаже монастыря и не знает, чего ждать. На короткий миг ему приходит в голову, что здесь таится подпольный бордель для епископов, не сумевших усмирить свою плоть. Или казино, или самогонный цех для заскучавших англикан. Потом он бросает взгляд вглубь печального коридора с зелеными стенами и понимает, что никакими непотребствами здесь, увы, не пахнет; это просто очень тихое, очень одинокое место для людей, решивших до конца своих дней созерцать божественное именно таким образом. Интересно, все ли они верующие? Вера всегда казалась Джо либо великим даром, либо великим обманом, – в зависимости от того, существует Бог или нет. Дед в разговорах нередко разносил в пух и прах так называемую «спекулятивную веру» – это когда ты без конца боишься, что Бог есть и может на тебя разозлиться. Дэниел Спорк считал, что Бог – если он существует, – прекрасно слышит наши внутренние диалоги и наверняка от них не в восторге. Лучше уж жить, как живется, говорил дед, всеми печенками уповая, что Господь сочтет твои потуги удовлетворительными. Отсюда происходили все его рассуждения о характерных свойствах и уроках, сокрытых в предметах вокруг нас.
Судя по форме коридора, Господь хочет, чтобы Джо сейчас спустился на предпоследний этаж, прошел через все здание и поймал мать на пути в келью после вечерних молитв. Если поспешить, он успеет это сделать до того, как коридоры заполнятся женщинами в черных покрывалах и его незамедлительно выставят на улицу – за наличие наружных половых органов и нечистой души.
На полпути Джо едва не спотыкается о монахиню-медсестру, задремавшую на стуле у входа в лазарет; он обходит ее, как в мультиках, на цыпочках и зачем-то поджав руки – ладонями наружу – к груди. В помятой латунной табличке, на которой перечислены все добродетели святого Эдгара, он успевает разглядеть себя в позе мультяшного грабителя (ну и бред!) и робко опускает руки.
Джо входит в келью матери и садится на кровать, стараясь не замечать, что фотография Мэтью стоит в рамочке на прикроватном столике, а фото Джо валяется на полу рядом с единственным стулом. Хочется верить, что мама просто часто сидит в обнимку с портретом любимого сына, но на таком стуле не отдыхают, скорее, раскаиваются в грехах. Значит, мама оплакивает его неудачи и бесхребетность и просит у Бога прощения за то, что была плохой матерью. Неправда, думает Джо, она была чудесной матерью: любила его, опекала и воспитывала, пела ему, помогала делать уроки и в спорных ситуациях всегда занимала его сторону. Лишь много позже, променяв гангстера на божество, она начала от него ускользать.
В детстве случались дни – возможно, таких дней бывало даже больше, чем иных, – когда общение с мамой помогало ему восстановить силы. Они гуляли вдвоем, его маленькая ладонь в ее большой ладони, холодный металлический ремешок ее часиков шуршал по его рукаву, и он чувствовал себя батарейкой, которую воткнули в гигантскую зарядную станцию: тепло и уверенность наполняли его до краев. Полчаса разглядывания воздушных змеев, собак и просто бесцельного шатания по городу в компании Гарриет позволяли ему пережить несколько дней будоражащего, наэлектризованного отцовского присутствия. Работало это и в обратную сторону: рядом с сыном Гарриет чувствовала себя уверенней. Мышцы ее лица расслаблялись; она сбрасывала маску роковой кокетки и разрешала себе побыть доброй, мягкой и счастливой.
