Положив руки на рукоять моего меча, он остановился посередине каменной площадки так, что позади его оказалась глухая стена, и со спокойствием взошедшей на небо луны наблюдал, как оба отряда, сомкнувшись, пытаются взять его в кольцо.
Черная туча наползала медленно, но неотвратимо, и когда ее темная тень коснулась, наконец, изящной бледно-золотистой тени замершего в центре каменной голгофы юного рыцаря, тот поднял меч.
Оружие зазвенело резко, пронзительно и обреченно, нарушив желтоглазую тишину теплой августовской ночи. От неожиданности я вздрогнул и стиснул на груди руки.
Да, он предупреждал меня, чтобы я оставался на скале, но я… Мне стыдно признаться, но в ту минуту мне даже в голову не пришло спуститься – я попросту забыл о том, что могу прийти ему на помощь, как забыл о том, кто я такой, где я, и все ли из того, что происходит сейчас перед моими изумленными глазами, происходит в действительности.
Зрелище захватило меня, как ураган захватывает пылинку, стиснуло в своих объятиях, оторвало от земли и закружило, оглушая и ослепляя своим жестоким великолепием.
Да, это опять мало походило на бой – ОН опять танцевал, завораживающе и дивно. Он скользил по паркету из трупов, как последний солнечный луч последнего на земле заката в первую и последнюю ночь Апокалипсиса.
Все его движения были одновременно стремительны и замедленно совершенны, словно рисунки в старинном восточном манускрипте. И каждое его движение имело начало , конец и паузу где-то в середине, когда, на секунду замерев, словно приветствуя и прощаясь в одночасье, лезвие меча вонзалось в живую плоть – резало, ранило, разило и благословляло.
Это был изумительный, ни с чем несравнимый по красоте и ужасу танец. Шаг – пауза. Поворот – пауза. Выпад, толчок, прыжок, удар и снова – пугающая, чеканно-звенящая пауза, когда он на мгновение, словно мраморное изваяние древнего бога, замирал с мечом в руке, выгнутым наподобие ветки сакуры, которую один влюбленный бросает другому. Только в данном случае каждый бросок означал смерть, а каждая пауза – передышку между ударами сердец идущих на смерть воинов.
Каждый его удар был рассчитан до миллиметра, растянут до секунды соприкосновения лезвия с плотью, и каждый разил наповал – быстро и безжалостно. Перед ним сейчас были не живые люди, а… Реагировало, действовало, думало сейчас лишь его тело, а душа… Я не знаю, где бродила в это время его душа – может быть, слушала колокола над речкой, а, может, плавала среди звезд на золотой каравелле.
Как долго продолжался бой? Скорее всего – несколько минут.
Мгновение – шаг, толчок, поворот, снова пауза – и он замер с мечом в руке, точно так же, как и в начале боя. Только теперь вместо тучи надвигающегося железа из мечей и доспехов вокруг него были трупы. Каменная площадка была усыпана мертвыми телами, и кровь при свете луны казалась черной и блестела, как смола. Да, он вышел из самого ада – незапятнанный, непорочный, пугающе беспощадный в своей неуязвимости. Его белая рубашка стала алой от пролитой им крови, но он не снял ее, а, только, брезгливо передернув плечами, поднял с земли брошенный плащ.
И тут я пришел в себя.
- Вы целы, слава богу! Александр, то есть, я хотел сказать, монсеньер, вы… вы… Это просто чудо!
Я спрыгнул со скалы и, прокатившись несколько шагов кубарем по мягкому речному песку, бросился к нему, когда внезапно…
Что-то внезапно вздернуло меня в воздух, сильно и крепко стиснуло, сжало, сдавило мне кости, и я почувствовал, как возле моего горла сверкнуло обнаженное лезвие.
- Вот и все, монсеньер, - прозвучал над ухом знакомый, тихий и четкий голос, тот самый голос, который три часа назад пытался вести спор с великим инквизитором в грязной комнатушке под чердаком. – Бросайте оружие, или я убью мальчишку.
Великий магистр ордена тамплиеров стоял в нескольких шагах от нас. Лунные блики, словно серебристые бабочки, играли в его длинных черных волосах, а лицо, совершенству которого завидовали звезды и поклонялись короли, было абсолютно бесстрастно, как будто бы не из жерла смертельного боя он только что вышел, а, вернувшись с вечерней прогулки, не спеша, шел на ужин.
- Сеньор рыцарь настолько уверен, что меня интересует жизнь мальчишки? – спросил он.
- Мы это легко можем проверить, - улыбнулся рыцарь, хотя сердце его (я это чувствовал спиной!) стучало, как бешеное, крепко, с разбега угодив в завораживающий плен хрустальной неторопливости белоснежных рук, легко и небрежно, как будто это была по рассеянности сорванная ими травинка или веточка, сжимавших мой меч.- Я это сейчас проверю, - сказал он и сильнее притиснул лезвие к моему горлу.
Боли я не почувствовал, но что-то горячее и неприятно липкое за-струилось у меня по шее.
- Не стоит, - быстро сказал магистр. – Я сдаюсь.
- Вот и хорошо, - рыцарь слегка ослабил хватку. – Поверьте мне, г-н Монсегюр, я искренне очарован вашей красотой и талантом, но чувство долга заставляет меня…
