Одним быстрым и сильным, словно порыв ветра, движением он помогает мне забраться наверх. Под нашими ногами застыли древние, как мир, камни с отпечатками давно отлетевших к небу душ, а над нашими головами зависла огромная, налившаяся кровью луна. Тысячи лет она была свидетелем того, что должно было произойти сейчас. И никогда еще, никогда за тысячи лет своего существования не видела она ничего подобного: с высоты своего бессмертия ангел отдавал человеку свою вечную жизнь, принимая от него взамен его вечную душу.
- Я готов, - улыбнулся я, поворачиваясь к нему лицом.
Его руки крепко, до боли стиснули мои руки, а затем, ослабив хватку, мягко, словно одновременно лаская и отталкивая, скользнули мне на плечи.
- Вива ля вита, - чуть слышно выдохнул граф Монсегюр; легче подхваченной ветром снежинки он качнулся вперед и прикоснулся к моим губам своими прекрасными, словно утренняя рана облаков, губами.
Мой крик, эхом оторвавшись от камней, разорвал лунную паутину и улетел к ночному небу.
…Что напомнил мне этот его поцелуй?.. Обжигающую лаву пробудившегося вулкана или, напротив – ледяную бритву горных вершин?
Боль пронзила меня насквозь до кончиков пальцев – каждая клеточка тела, каждый миллиметр моей кожи на секунду превратился в пылающий факел. Но это была не просто и не столько боль. Словно бы разорвалась по швам моя оболочка, соскользнув вниз вместе с белоснежным плащом тамплиера, и что-то внутри меня – необъятное, щемяще прекрасное, беззащитное, и одновременно пугающе могущественное - вырвалось наружу, обрело крылья и улетело к звездам.
В то же мгновение из губ графа густой алой лентой хлынула кровь – хлынула внезапно и сильно, словно струя проснувшегося родника, задрожала, забилась, заливая наши волосы, руки, лица и упавшие к нашим ногам плащи с алыми крестами.
- Господи! – я попытался отстраниться, однако он еще крепче сжал мои плечи и все так же крепко удерживал меня в заколдованном кольце рук, не давая не отойти, не уклониться в сторону.
Я чувствовал, как вместе с кровью тело его покидают силы, вливаясь в меня, сливаясь со мной – я бился в его руках, словно беспомощная глупая птица, но я совершенно ничего не мог сделать.
Потом беспокойство и страх куда-то исчезли, и я вновь почувствовал, что улетаю. Черные звезды над головой приветливо улыбались и через объятия стоящего напротив ангела дарили мне свой вечный свет, вечную жизнь и вечную любовь…
Сколько продолжалось все это? Я не знаю. Время остановилось вместе с замершей на небе луной.
Наконец граф Монсегюр отпустил меня и слегка отстранился. Лицо его было бледным, как лепесток тронутого морозом лотоса, а на губах все еще билась тоненькая струйка крови.
- Боже мой, Александр! Что вы наделали? – я готов был рыдать от безмерного ужаса и от столь же безмерного счастья.
Он улыбнулся – улыбка его была розовой.
- Вот и все, mon chere. Теперь мы навсегда вместе на звездном пути. И никто не посмеет разлучить нас – ни время, ни бог, ни люди.
А потом он лишился чувств – просто пошатнулся и упал мне на руки, словно срезанный цветок лилии. Я подхватил его и спустился с алтаря на землю по едва заметным, вырезанным на камне ступеням.
Граф Монсегюр лежал у меня на руках, смежив веки, а его длинные черные волосы с вплетенными в них серебристыми лентами лунного света с тихим шелестом касались земли.
Я отнес его к реке и, положив в прохладную ночную траву, снял с него белый (нет, теперь уже – алый), пропитанный кровью, плащ, разорвал его тонкую кружевную рубашку и невольно зажмурился. Да, он был прекрасен. Изумительная линия его плеч и шеи завораживала красотой, словно вечерняя линия горизонта на таинственном острове. На груди его с левой стороны была небольшая татуировка в форме 12-тиконечной звезды, края которой, тонкие и острые, казалось, шевелились на глазах, лучась и мерцая, словно у настоящей звезды.
Осторожно коснувшись кончиком пальца одного из лучей, я почувствовал что-то вроде легкого ожога и быстро отдернул руку.
- Знак ангела, - тихо сказал граф Монсегюр, не открывая глаз.
Я порывисто схватил его руку.
- Господи, как же вы меня напугали! Я думал, что вы сейчас умрете – столько крови вы потеряли… Да любой человек на вашем месте уже давно бы…
- Но ведь я же не человек, - едва слышно выдохнул он.
И столько тоски, столько не передаваемой никакими словами пронзительной, разрывающей душу тоски и щемящей безысходности было в этом его выдохе-вдохе, что на глаза у меня навернулись слезы.
- Не плачьте, mon chere, - он наконец-то открыл глаза, из которых мягкими волнами серебристого лунного света струились нежность, благодарность, боль, грусть, сожаление и еще – вина.
Боже мой, да неужели он считает себя виновным в том, что на этот короткий миг вечности, покуда длилась наша клятва, он позволил себе сойти со своего звездного пути в мои объятия?!
- Не нужно плакать. Горуа. Я ни о чем не жалею, я счастлив: оказывается, что и смерть, и боль, и грусть, и сомнения тоже могут приносить счастье, если они живут в душе вместе с любовью, а не навязываются извне.
