– Ничего похожего на математику, – покачала головой Виттория. – Я понимаю, что скольжу по поверхности, не вникая в текст, но ничего даже отдаленно похожего на ключ не вижу.
Перевод каждой очередной страницы давался со все большим трудом. Степень его владения итальянским языком, мягко говоря, оставляла желать лучшего, а мелкий шрифт и архаичные обороты речи сильно осложняли работу. Виттория, справившись со своей порцией листков значительно раньше Лэнгдона, печально следила за тем, как тот переворачивает страницы.
Покончив с последней страницей, американец выругался себе под нос и посмотрел на девушку, которая в тот момент внимательно изучала листок, держа его перед самыми глазами.
– Что вы там увидели? – поинтересовался он.
– А вам не попадались сноски? – в свою очередь, спросила та, не отрывая взгляда от рукописи.
– Не замечал. Почему это вас интересует?
– На этой странице есть одна. Сноска едва заметна, так как оказалась на самом сгибе.
Лэнгдон вытянул шею, чтобы посмотреть, о чем говорит Виттория, но не увидел ничего, кроме номера страницы в правом верхнем углу листка. «Том №5» – было начертано там. На то, чтобы заметить совпадение, ученому потребовалось несколько секунд. Но, даже уловив его, он решил, что догадка выглядит притянутой за уши. Том № 5. Пять. Пентаграмма. Сообщество «Иллюминати».
«Неужели иллюминаты решили поместить ключ на пятой странице?» – думал американец. В окружающем их красном тумане, казалось, мелькнул слабый лучик надежды.
– Есть ли в сноске какие-нибудь цифры?
– Нет. Только текст. Одна строка. Очень мелкая печать. Почти неразличимая.
Вспыхнувшая было надежда сразу погасла.
– Это должна быть математика, – упавшим голосом сказал он. – Lingua pura.
– Знаю, – неуверенно согласилась она. – Однако думаю, что вам следует это услышать.
Теперь в ее голосе слышалось волнение.
– Давайте.
Вглядываясь в листок, Виттория прочитала:
– Уже сияет свет; сомненья позабудь…
Таких слов Лэнгдон совсем не ждал.
– Простите, что?
– Уже сияет свет; сомненья позабудь… – повторила Виттория.
– Уже сияет свет? – вдруг выпрямившись во весь рост, спросил Лэнгдон.
– Да, здесь так и сказано: «Уже сияет свет…» Значение этих слов наконец дошло до него. Уже сияет свет…
Это прямо указывает на Путь просвещения, на Тропу света, подумал он. Мысли сбивались, и ему казалось, что его голова работает как двигатель на плохом бензине.
– А вы уверены в точности перевода?
– Вообще-то, – сказала Виттория, глядя на него как-то странно, – это, строго говоря, вовсе не перевод. Строка написана по-английски.
На какую-то долю секунду Лэнгдону показалось, что акустика хранилища повлияла на его слух.
– По-английски?
Виттория поднесла листок к его глазам, и в самой нижней его части Лэнгдон увидел строку:
– Уже сияет свет; сомненья позабудь… Английский?! Как могла попасть написанная по-английски фраза в итальянскую книгу?
Виттория в ответ лишь пожала плечами. От недостатка кислорода она тоже начинала чувствовать нечто похожее на опьянение.
– Может быть, они считали английский язык этим самым lingua pura? Английский считается интернациональным языком науки. Во всяком случае, в ЦЕРНе все общаются между собой только по-английски.
– Но в семнадцатом веке дело обстояло совсем по-иному, – не согласился с ней Лэнгдон. – В Италии на этом языке не говорил никто, даже… – он замер, осознав смысл того, что собирается произнести, – …даже служители церкви. – Теперь его мозг ученого работал на полных оборотах. – В 1600-х годах, – Лэнгдон стал говорить гораздо быстрее, – английский был единственным языком, который оставался вне интересов Ватикана. Клир общался на итальянском, немецком, испанском и даже французском, однако английский оставался Ватикану абсолютно чуждым. Церковники считали его испорченным языком вольнодумцев и таких нечестивцев, как Чосер[69] и Шекспир.
Лэнгдон неожиданно вспомнил о четырех клеймах братства «Иллюминати». Легенда о том, что клейма представляли собой отлитые из металла английские слова «Земля», «Огонь», «Воздух» и «Вода», наполнялась новым и совершенно неожиданным смыслом.
– Значит, вы полагаете, что Галилей мог считать английский язык lingua pura потому, что им не владели в Ватикане?
– Да. Или, может быть, Галилей таким образом просто хотел ограничить число читателей.
– Но я не вижу здесь никакого ключа, – возразила Виттория. – Уже сияет свет, сомненья позабудь… Что, черт побери, это должно означать?
«Она права, – подумал Лэнгдон, – эта строка нам ничем не помогла». Но, повторив фразу в уме, он вдруг заметил в ней нечто необычное. Любопытно, подумал он. Неужели это правда?
– Нам надо уходить отсюда, – хриплым голосом произнесла Виттория.
Но Лэнгдон ее не слышал.
«Уже сияет свет; сомненья позабудь», – снова и снова повторял он про себя.
– Но это же чистый ямб, черт побери! – воскликнул он, еще раз подсчитав ударения.
