Пообедали, и девушки, в том числе принесшая еду Катя, бродили по поляне, собирая цветы. Бог знает почему одна из них — простоватая, крепкого сложения сибирячка Нонна Орлова — легла к пулемету и нажала на гашетку. Раздалась очередь. Пули попали в четырех девушек. Двоих ранило не смертельно, но умерла на месте Рита Москва, а Катя Маковеева была тяжело ранена в живот и умерла через несколько часов в госпитале. Потом говорили, что пулемет не стоял на предохранителе, а может быть, Нонна его с предохранителя сняла. Ее и инструктора запасного полка сразу же арестовали; как стало известно, их отправили в штрафную роту. Нонна, как рассказали Клаве подруги, была в состоянии шока и страшно кричала: «Убейте меня! Застрелите меня, я не хочу жить!»
Клава Логинова плохо помнила тот день, не запомнила даже, кто и как рассказал ей о беде. Как будто отшибло память. Смутно помнила она и похороны Кати и Риты Москвы[260].
«Надо же, собирали цветочки!» — думала, услышав про эту страшную историю, Аня Мулатова. Ей казалось странным, что где-то на войне девчонки нашли «цветочки»: она сама никаких цветов на фронте не помнила. А еще думала о том, что Нонка ведь прицелилась, навела пулемет на людей и прицелилась, иначе как бы она попала в цель с не такого уж маленького расстояния?[261]
Судьбе было угодно, чтобы бывшие товарищи еще встретились с Нонной — не на войне, а много позже, в шестидесятых годах, на первой же встрече выпускников Подольской школы. Нонна Орлова появилась там вся в орденах, но снайперы ее даже на порог не пустили, закричали, чтобы убиралась. Ни Клаву Логинову, ни Аню такой прием не удивил. Зачем Орлова пришла сюда? И долго еще они обсуждали, откуда это у «Нонки» после штрафной роты столько орденов: у них, кто никакую вину не искупал, кто тоже был все время на передовой, такого количества орденов не было. Об Орловой они больше никогда не слышали[262].
Рассказ Ани Мулатовой о командире 123-го стрелкового полка Василии Поликарповиче Славнове восполняет колорит, которого недостает в его опубликованных в советское время мемуарах. Как-то вечером к снайперам в землянку пришел незнакомый офицер. В телогрейке, в шапке-ушанке. «Это кто?» — шепотом спрашивали они друг друга, но никто не знал. Все очень устали за день, кто-то уже лег, а незнакомец с порога начал их ругать. «Что это вы лежите, не уберете помещение? А „Боевой листок“ где? Откуда вы узнаете, как немцы ведут себя, на каком участке больше хождение?» И так далее, и так далее. В заключение своего монолога подвел итог: «Так что работы у вас навалом» — и удалился. С кем они говорили, девушки узнали только на следующий день[263].
Описание того же события Славновым сдержанно. «…Я зашел к девушкам-снайперам. День заканчивался, они вернулись с „охоты“ усталые. А мне у них до этого и побывать не довелось. „Скоро неделя, как мы прибыли, а командир полка не показывается“, — с укором сказала одна из них. „А зачем он вам?“ — поинтересовался я. „Как зачем? На его полк работаем. Да и поглядеть хочется, каков он из себя“. Так и не раскрыв своего инкогнито, Славнов высказал замечания. „Стенгазеты у вас нет, — заметил я комсоргу Клавдии Чистяковой, — отличившихся к наградам не представляете, видно, не за что“»[264].
Интерес командира к их работе, пусть и строгий, хорошо на всех подействовал. Комсорг Чистякова — в мирной жизни студентка литературного факультета Ярославского пединститута — вскоре пришла к Славнову с предложениями. За порядком в землянке следила она же: Клава Чистякова была во взводе старше и серьезнее всех, ее уважали и любили. Вскоре девушки навели порядок и у Славнова: в один прекрасный день вымыли дощатый пол и окно, а на стол поставили собранный Клавой Чистяковой и Аней Мулатовой[265] букет полевых цветов. Этот «простенький, на ходу собранный букетик цветов» глубоко тронул командира, напомнив ему об «иной, мирной жизни». И когда, очень скоро, пришло время покинуть землянку и идти в наступление, он решил оставить цветы на столе, «будто уходил ненадолго от них и от девушек»[266].
Наступление 3-го Белорусского фронта развивалось очень быстрыми темпами. Минск 123-й полк 62-й стрелковой дивизии прошел ночью. На рассвете 6 июня у села Михановичи полк вышел к реке Свислочь. Официальная история 31-й армии сухо упоминает, что в последующие дни 62-я дивизия совершила марш-бросок примерно на 500 км[267]. Дивизия эта была стрелковая — то есть пехотная. 500 километров ее солдаты прошли пешком примерно за две недели.
Пешком, с таким же грузом, как у остальных солдат, только винтовка потяжелее из-за прицела, проделали этот марш — десятки километров в день, а иногда по ночам, — и девушки из снайперских взводов. «Эти изнурительные переходы забирали у бойцов последние силы. Все побросали каски, противогазы, саперные лопатки, так как на таких долгих переходах для нас „любая иголка весила пуд“. Эту усталость трудно передать словами»[268].
