Бой кончился, собрали раненых, и солдаты сказали девушкам, что их вызывает командир: хотел узнать, откуда, из какой они части. Выяснилось, что попали они в 608-й полк. «У нас и девчат-то нету», — объяснил офицер и спросил, кто их командир батальона. Они ответили, и офицер по телефону позвонил к ним в штаб. Как оказалось, там за них беспокоились. Была уже ночь, но командир 608-го велел ординарцу проводить девчонок в их полк и по рации передал, что нужно их представить к награде. Гордые, шли они обратно, но комбат встретил трехэтажным матом. «А если бы вы к немцам попали?!» — орал он. Клава-то знала, почему он орет: испугался за них, за нее. Она комбату нравилась, он не скрывал этого. Ей тоже нравился комбат Михаил Прокопович Денищев — казавшийся ей очень взрослым, крепкого сложения, симпатичный шатен с карими глазами, смелый командир.
Ночевали девушки в каком-то доме, в маленькой комнате. От убранства дома «разбежались глаза» — девушки в первый раз «увидели роскошь» — пуховые одеяла и подушки. Открыли шкафы и смотрели на висевшие там «платья красивые, длинные». На следующий день часть провели по Кенигсбергу. Город был сильно разрушен, Клаве запомнилась только церковь, которая стояла нетронутая.
После взятия Кенигсберга дивизию повезли эшелоном на 1-й Украинский фронт, и по дороге комбат не давал Клаве проходу. «Ну что, — спрашивал он, — будем жениться?» Клава не совсем ему доверяла — много было таких, кто обманывал девчонок. Подавали заявление, а потом оказывалось, что в тылу у него семья и дети. Но Михаил на Клавин прямой вопрос о том, есть ли у него жена, только засмеялся: «Да нет, не успел я до войны жениться. У меня только мать в Нижнем Новгороде». — «Ладно, я подумаю», — ответила Клава[452].
Комбата уже не было в живых, когда, еще на фронте, Клаву наградили медалью «За отвагу». А орден Славы III степени, к которому ее представили за то, что подняла тогда солдат в атаку, нашел ее уже после войны. Встретившись с Олей после войны, Клава узнала, что «Славой» наградили и Олю.
«Девчонки, раненым бы молока», — попросил командир полка Шлихтер. Вера Чуйкова пошла искать ведро: она еще совсем маленькой умела доить корову. Недоеных коров здесь, около Штеттина, было предостаточно[453]. «Откуда-то издалека доносилось их истошное мычание, похожее на предсмертный вой», — вспоминали потом «ночные ведьмы», пилоты ночных бомбардировщиков, — они тоже бомбили немцев где-то недалеко[454]. Многие вспоминали потом тех коров с горьким невыдоенным молоком в вымени: даже Илья Эренбург писал 1 марта 1945 года: «Если можно кого-нибудь пожалеть на немецких дорогах, то только крохотных, ничего не понимающих детей, обезумевших недоеных коров да брошенных собак и кошек; только эти непричастны к злодеяниям». Этих коров и другой скот солдаты нередко убивали уже не для мяса, а просто для забавы. Частенько, убив свинью, брали с туши мяса всего пару килограммов. Донесение по 31-й армии упоминало: «В населенных пунктах зачастую можно увидеть зарезанную свинью в 5–6 пудов весом, от которой отрезана и использована лишь часть мяса. Остальное брошено и обречено на порчу»[455].
Вера Чуйкова, прожившая все свои двадцать лет не такой уж сытой жизнью, была потрясена здесь, в Восточной Пруссии, богатством брошенных немецких домов: хрустальные люстры, бархатные портьеры, паркетный пол, ковры. Солдат, с наслаждением громивших все это, она не одобряла: зачем? Придет сюда советская власть, отдадут дворцы школам, или сирот тут поселят! Но — как же без этого? — и она с подругами отъедались за все свои голодные годы: что проще, чем поймать и ощипать курочку? В рюкзаках — немецкая домашняя ветчина и колбаса, конфеты. Как она вспоминала все это потом: в конце сороковых в ее деревне жилось хуже, чем до войны.
А в Пруссии… Бульон куриный больному — конечно! Молока надоить — сейчас найдем коровку! Чего только Вере не пришлось делать на войне — и раненых вытаскивать и перевязывать, и землю копать, и коров доить, и прожектористкой работать. А вот по людям, хоть и была снайпером, стрелять не довелось. И слава богу, думала Вера, такой грех брать на душу!
В снайперской школе в Подольске этой кареглазой невысокой девушке с точеной фигурой лучше всех во взводе удавалась стрельба, так что оставили в инструкторской роте. На фронт ее с товарищами проводили 1 февраля. По дороге состав остановился в Ковеле, где вместе с другими солдатами девушек водили смотреть на концентрационный лагерь. Показали печь, в которой сжигали людей, горы одежды и обуви, взрослой и детской. Пара детских поношенных ботиночек долго стояла у Веры перед глазами[456]. Более эффективную моральную подготовку к фронту сложно себе представить. В этом лагере, как объяснили девушкам, еще и проводили эксперименты, убивая людей электрическим током[457].
