– Скажи водителю пусть тормозит возле каждой аптеки а сам выскакивай и покупай в каждой по трубочке
Что за странное видение, старик переходящий пешком границу заткнув себе пальцем задницу?
– У меня есть резиновый палец которым врачи пользуются. Набиваю его дурью, засовываю – Никто не сможет меня унюхать потому что у меня жопа пальцем заткнута. Я всегда возвращаюсь через границу в другом городе, – добавляет он.
Когда мы приезжаем с прогулки в такси домовладелицы приветствуют его с уважением:
– Джек, если б ты в самом деле хотел помочь старику ты бы поехал со мной на Западное Побережье Мексики и мы жили бы в шалаше и курили бы местный опий на солнышке и выращивали бы цыплят. Вот как я хочу окончить свои дни.
Его лицо худо, а белые волосы намочены и зализаны назад как у подростка. На нем лиловые шлепанцы когда он сидит в своем мягком кресле, торча по дури, и начинает перечитывать «Очерк истории цивилизации». Он целый день читает мне лекции на всевозможные темы. Когда мне подходит время удаляться в свою мазанку на крыше и писать он говорит
– Хм-мммм, еще рано, посидел бы еще немножко —
Снаружи за розовыми шторами город гудит и мурлычет ночью ча-ча-ча. А он тут бормочет себе:
– Орфизм вот тот предмет что тебя должен заинтересовать, Джек —
И я сижу так с ним вместе когда он задремывает на минутку мне ничего не остается только думать, и часто я думал так: «Ну кто на целом свете, считая себя в здравом уме, мог бы назвать этого нежного старикана
Если не считать тех разов когда он был свирепо болен от недостатка своего лекарства и мне приходилось бегать с его поручениями по трущобам где такие его связники как Тристесса[94] или Черная Сволочь сидели за своими собственными розовыми шторами, я спокойно проводил время у себя на крыше, особенно радовался звездам, луне, прохладному воздуху там в трех этажах над музыкальной улицей. Я мог сидеть на краешке крыши и смотреть вниз и слушать ча-ча-ча из музыкальных автоматов в закусочных. У меня были мои маленькие вина, собственные меньшие наркотики (для возбуждения, для сна или для созерцания, и в чужом монастыре к тому же) – и когда день заканчивался и все прачки засыпали целая крыша оставалась мне одному. Я расхаживал по ней взад и вперед в своих мягких пустынных сапогах. Или заходил в хижину и заваривал еще котелок кофе или какао. И засыпал хорошо, и просыпался под яркое солнце. Я написал целый роман, закончил еще один и написал целую книжку стихов.
Время от времени бедный старый Бык с трудом взбирался по витой железной лестнице и я готовил ему спагетти и он моментально засыпал у меня на постели и прожигал в ней дырку своей сигаретой. Просыпался и начинал лекцию о Рембо или о чем-нибудь другом. Самые длинные его лекции были об Александре Великом, об Эпосе Гильгамеш, о Древнем Крите, о Петронии, о Малларме, о Текущем Моменте вроде Суэцкого кризиса[95] того времени (ах, облака не замечали никакого Суэцкого кризиса!), о прежних днях в Бостоне Таллахасси Лексингтоне и Нью-Йорке, о его любимых песнях, и истории о его старинном кореше Эдди Капрале.
– Эдди Капрал заходил в один и тот же магазин одежды каждый день, разговаривал и шутил с продавцами и выходил с костюмом сложенным вдвое и засунутым под ремень уж не знаю как он это делал, у него какой-то прикольный трюк был. Мужик был торчком типа масляной горелки. Притащи ему пять гран и он раскумарится,
– Как насчет Александра Великого?
– Я не знал других генералов что скакали бы перед своей кавалерией размахивая мечом, – и он снова засыпает.
И той ночью я вижу Луну, Цитлаполь по-ацтекски, и даже рисую ее на залитой лунным светом крыше малярной краской, синей и белой.
Как пример, значит, моего мира в то время.
Но дела заваривались.
