Ангелы Опустошения полностью

Странно даже какие длинные путешествия люди предпринимают за свою жизнь. Ирвин и я которые начали друзьями в студгородке Коламбии в Нью-Йорке теперь глядели друг на друга в глинобитной лачуге в Мехико, истории людские выдавливаются словно длинные черви на площади ночи – Взад и вперед, вверх и вниз, больные и здоровые, невольно задаешься вопросом а каковы были еще и жизни наших предков.

–  Каковы были жизни наших предков?

Ирвин говорит

–  Хихикали в комнатах. Давай подымайся, сейчас же. Идем в центр немедленно врубаться в Воровской Рынок. Рафаэль всю дорогу из Тихуаны писал большие безумные поэмы о роке Мексики и я хочу показать ему что такое настоящий рок, выставленный на рынке на продажу. Ты когда-нибудь видел сломанных безруких кукол которых они там продают? А старые ветхие исчервленные ацтекские деревянные статуэтки за которые даже и взяться-то страшно —

–  Использованные баночные открывашки.

–  Странные старые сумки 1910 года.

Мы снова пустились, всякий раз когда мы собирались вместе разговор становился поэмой что раскачивалась взад и вперед если не считать того когда нам надо было рассказать какую-нибудь историю.

–  Старое створоженное молоко плавает в гороховом супе.

–  Как по части твоего квадрата?

–  Первым делом, ага, нам надо будет снять. Гэйнз говорит что внизу можно одну по дешевке, к тому же там есть кухня.

–  А парни где?

–  Все у Гэйнза в комнате.

–  И Гэйнз выступает.

–  Гэйнз выступает и рассказывает им про всю Минойскую Цивилизацию. Пошли.

У Гэйнза в комнате Лазарь 15-летний жутик который никогда не разговаривает сидел слушая Гэйнза раскрыв честные невинные глаза. Рафаэль скрючился в мягком кресле старика наслаждаясь лекцией. Гэйнз читал ее сидя на краю постели зажав в зубах галстук поскольку как раз перетягивался чтоб выскочила венка или чтоб хоть что-то произошло и он бы мог двинуться иглой с морфием. Саймон стоял в углу как святой в России. То было великое событие. Вот они мы все в одной комнате.

Гэйнз двинул Ирвина и тот улегся на кровать под розовыми шторами и вздохнул. Дитё Лаз получил какой-то лимонад Гэйнза. Рафаэль перелистал «Очерк истории цивилизации» и захотел узнать теорию Гэйнза насчет Александра Великого.

–  Я хочу быть как Александр Великий,  – вопил он, он почему-то всегда вопил,  – Я хочу одеваться в богатые генеральские мундиры с драгоценностями и размахивать своим мечом перед Индией и идти взглянуть на Самарканд!

–  Ага,  – сказал я,  – но ты ведь не хочешь чтоб укокошили твоего кореша или вырезали целую деревню женщин и детей!  – Завязался спор. Я и теперь помню, первым делом мы заспорили об Александре Великом.

Рафаэль Урсо мне довольно сильно нравился тоже, вопреки или возможно из-за предыдущей нью-йоркской дрязги по поводу одной подземной девчонки, как я уже говорил. Он уважал меня хоть всегда и говорил за моей спиной, в некотором роде, хотя он так со всеми поступал. Например он шептал мне в уголке

–  Этот Гэйнз жутик.

–  Ты о чем?

–  День жутика настал, горбатый кошмар…

–  А я думал он тебе нравится!

–  Посмотри на мои стихи,  – Он показал мне тетрадку исписанную черными чернильными каракулями и рисунками, отличными жутковатыми изображениями истощенных детишек пьющих из большой жирной бутылки кока-колы с ногами и титьками и клочком волос с подписью «Рок Мексики».  – В Мексике смерть – Я видел как ветряная мельница вращала сюда смерть – Мне здесь не нравится – а твой старый Гэйнз жутик.

Как пример. Но я его любил за его крайне праховые размышления, за то как он стоит на углу улиц глядя вниз, ночью, рука ко лбу, не зная куда податься в этом мире. Он драматизировал как мы все чувствовали. А стихи его делали это наилучшим образом. То что старый добрый инвалид Гэйнз оказался «жутиком» было просто жестоким но честным кошмаром Рафаэля.