Она понимала все три языка и ей пришлось сдаться. Меж тем, когда дело уладилось, мы все рванули врубаться в Воровской Рынок в центре, но едва выскочили на улицу какие-то мексиканские ребятишки пившие коку издали при виде нас долгий тихий свист. Я рассвирепел поскольку не только приходилось терпеть теперь такое в компании моей разношерстной чудной банды но и считал это несправедливым. Однако Ирвин, этот международный хепак, сказал
– Это не пидарам свистят или что ты там еще себе вообразил в своей паранойе – это свист восхищения.
– Восхи
– Разумеется, – и несколько вечеров спустя точно эти мексиканцы постучались к нам с мескалем в руках, хотели выпить и почествоваться, кучка мексиканских студентов-медиков как оказалось живущих двумя этажами выше (еще позже).
Мы двинулись вниз по улице Орисаба в свою первую прогулку по Мехико. Я шел с Ирвином и Саймоном впереди, разговаривая; Рафаэль (как и Гэйнз) шел далеко в стороне один, по кромке тротуара, задумавшись; а Лазарь топал своей неспешной походной чудовища отстав от нас на полквартала, иногда разглядывая сентаво у себя в ладони и размышляя где бы купить мороженого с содовой. Наконец мы обернулись и увидели как он заходит в рыбную лавку. Всем пришлось возвращаться и вытаскивать его оттуда. Он стоял перед хихикавшими девицами протянув руку с монетами повторяя
– Марожно с содой, хочу марожно с содой, – со своим смешным нью-йоркским акцентом, бормоча под нос, невинно на них уставившись.
–
– Марожно с содой
Когда Ирвин с Саймоном нежно вывели его наружу и мы возобновили прогулку, он вновь отстал на полквартала и (как теперь печально вскричал Рафаэль)
– Бедняга Лазарь – не знает что делать с песо!
– Потерялся в Мехико не зная что сделать с песо! Что же станет с бедным Лазарем! Так грустно, так
Однако Ирвин с Саймоном весело шагали вперед к новым приключениям.
Так мой мирный покой в Мехико подошел к концу хоть я и не сильно возражал поскольку с писательством моим пока было покончено но на самом деле на следующее утро было чересчур когда я сладко спал на своей одинокой крыше и ворвался Ирвин
– Вставай! Едем в Университет Мехико!
– Какое мне дело до Университета Мехико, дай поспать! – Мне снилась таинственная мировая гора где все и всё было, чего суетиться?
– Ты дурак, – сказал Ирвин в одно из своих редких мгновений когда у него с языка срывалось то что он действительно обо мне думает, – как ты можешь спать весь день и никогда ничего не видеть, зачем тогда вообще быть живым?
– Ты невидимая сволочь я вижу тебя насквозь.
– В самом деле? – вдруг заинтересовавшись присаживается ко мне на постель, – Ну и на что это похоже?
– На то что толпа маленьких Гарденов будет путешествовать неся околесицу до самой могилы, болтая про чудеса. – То был наш старый спор про Сансару против Нирваны хоть высочайшая буддистская мысль (ну, Махаяна) и подчеркивает что нет разницы между Сансарой (этим миром) и Нирваной (не-миром) и может быть они и правы. Хайдеггер с его «эссентами» и его «ничем». – А раз так, – говорю, – то я сплю дальше.
– Но Сансара лишь крестик таинственной отметки на поверхности Нирваны – как ты можешь отвергать этот мир, не замечать его как ты пытаешься сделать, на самом деле плохо получается, когда это поверхность того чего ты хочешь и тебе следует ее изучать?
– Так мне уже надо ехать в этих гнусных автобусах в дурацкий университет где стадион у них в форме сердца или как?
– Но это ведь большой международный знаменитый университет там полно неучей и анархистов а некоторые студенты даже из Дели и Москвы —
– Так на хер Москву!
Между тем ко мне на крышу поднимается Лазарь таща за собой стул и большую связку совершенно новых книг которые он вчера заставил Саймона купить (довольно дорогих) (книги по рисованию и искусству) – Он устанавливает стул поближе к краю крыши, на солнышке, а прачки хихикают, и принимается читать. Но не успеваем мы с Ирвином закончить спор про Нирвану в моей келье как он встает и возвращается вниз, оставив и стул и книги на крыше, – и ни разу больше даже глазом не повел в их сторону.
– Это безумие! – ору я. – Я пойду с тобой показать тебе Пирамиды Теотихуакана или чего-нибудь интересное, но не тащи меня на эту дурацкую экскурсию, – Однако заканчивается тем что я все равно иду поскольку хочу посмотреть чего они все собираются делать дальше.
В конце концов, единственная причина жизни
В их квартире внизу стоял кавардак. Ирвин с Саймоном спали на двуспальной кровати в единственной спальне. Лазарь спал на худенькой тахте в гостиной (по своему обычаю, под одной только белой простыней натянутой на голову и полностью закутанный в нее как мумия), а Рафаэль на другом конце комнаты на коротком топчане, свернувшись клубком не снимая одежды как печальная кучка с чувством собственного достоинства.
